20 сентября. Вчера вечером я легла в постель часов в 10, закрылась с головой одеялом и разревелась. Я плакала навзрыд, повторяя: «За что мне такая жизнь, за что, за что». Плакала и не могла успокоиться. Знаю, многим гораздо хуже, но у всякого своя боль, а жизнь в такой грязи! Петя, когда вечером мать с любовником дома, уходит, где-то гуляет. Уроки делает в кухне.
Дети замкнуты, ничего не говорят. Сегодня я лежу с сильными болями в сердце. Лежу и думаю: надо махнуть рукой, будет возможность переехать – уеду. И опять все упирается в чудовищные жилищные условия. Не погибать же, не докончив воспоминаний. И из-за кого!
Под вечер звонок из Госиздата, вызывают меня завтра на совещание. Приехал из Москвы главный редактор Госиздата по современной западной литературе Палладин, просил меня вызвать. Почему бы это?
21 сентября. Была на совещании.
Вот что возвестил Палладин: «Бедный советский читатель уже многие годы совершенно не знакомился с современной западной литературой. Переводили только коммунистов. Выходили недоразумения. На нашу книжную выставку в Париже послали изданного у нас Лаффита. К распорядителю выставки подошли студенты Сорбонны и спросили: кто такой Лаффит, мы такого писателя не знаем. Послали Арагону список авторов, он вернул его и возмущенно ответил, что ведь это же не современная французская литература! Вот мы и решили теперь познакомить советского читателя с подлинной современной литературой!!»
Догадались через 40 лет.
Вызвал он меня потому, что я еще в июне послала в Москву по совету Трескунова заявку на перевод Пиранделло. Надо сделать расширенную заявку.
7 октября. В том перечне авторов и произведений, которые он прочел, царит какая-то случайность выбора, нет серьезного плана. Через несколько дней после этого я была в Доме ученых на небольшом докладе парижского профессора Migneux (не ручаюсь за правильность и орфографию). Слушать прелестную и остроумную парижскую речь было уже само по себе наслаждением.
Он говорил о прежних писателях, уже умерших и забываемых. Quelques– uns sont au cimetière, les autres au purgatoire[790]. Как Maurise Barrès, Аn. France, Бурже, Прево, Zola renaît de l’oubli[791], понемножку и France. Мопассана находят поверхностным и on lui préfère[792] Tchekhoff. Вот уж никак не ожидала. Чехова играли в этом году в трех театрах. Мне непонятно, как могут быть для французов интересны пьесы Чехова, понятны. «Вишневый сад»? Les livres les plus vendus depuis 1920. – «Les fleurs du mal»[793] Бодлера и Библия.
Le plus fort tirage ont lеs oeuvres de Daniel Rops, auteur catholique, «La vie de Jésus!»[794].
François Mauriac, тоже католик, но воюющий с ecclesiastiques[795], встретив на улице жену Rops’a в собольей шубке, погладил ей рукав со словами: «O, le doux Jésus!»[796]. Осторожно и зло.
Sartre, Albert Camus, Anouilh – самые талантливые писатели.
Вчера вечером, часов около 10, звонок; Катя открывает ко мне дверь и говорит: «К вам». Входит неизвестная мне женщина небольшого роста, худенькая, лет под 60. На голове черный шарф надет на черный же берет, темное прямое пальто, что-то монашеское во всем облике. Заговорила очень тихим голосом: «Извините за беспокойство, вы меня не знаете, я мать… мать Володи, который живет у Натальи Алексеевны».
Я усадила ее. На глазах у нее слезы. «Я была на днях у Натальи Алексеевны, но ничего не могла сказать. Володя мне говорит: “Что же ты стоишь, садись”. А я ему: “Ты не у себя дома и приглашать меня не можешь”. Говорить я не могла. Попросила, чтобы она меня проводила до двери. И тут, уже на площадке, говорю: “Отдайте мне моего сына”. – “Я вашего сына плохому не научу, – говорит она. – Я этого так не оставлю, и ему будет плохо, а вам еще хуже”. Я увидела, что с ней говорить нечего, она не человек. В августе он уехал на съемки в Юкки и обещал приехать домой. Ни разу не приехал, съемки кончились, его все нет. И так целый месяц он не показывался. Я ходила в “Ленфильм”, на студию, никто ничего не знал. Я извелась, пока наконец одна молодая дамочка мне не сказала, что он у Шапориной. Ведь она ему в матери годится, ему же еще нет 21 года, он был совсем чистым мальчиком».
