18 декабря. Я заболела 11 декабря. Была у меня вчера Мария Михайловна Сорокина, обеспокоенная моим здоровьем. Нашла сердце в плохом состоянии, и повысилось кровяное давление: 200 – 90. Но это и неудивительно.
Рассказала она о судьбе своей приятельницы, вернувшейся из восемнадцатилетней каторги и реабилитированной. Каждый раз, когда слушаешь о судьбе этих страдальцев, кажется, что ужаснее быть не может. А на деле – может.
Знакомая М.М. была замужем за Гютине (сыном Сашиного воспитателя в Училище правоведения, французом Гютине). У них была дочь Марина. Гютине расстреляли, мне кажется, в начале 20-х годов, я прочла об этом в Париже.
Молодая женщина вышла замуж за Платау, норвежского консула. Я много о них слышала, Платау был постоянным гостем у Пельтенбурга, у Толстых. Юрий Александрович с ним встречался, выпивали в этой компании. В СССР их не захотели регистрировать, и они уехали в Норвегию, где и обвенчались. Платау усыновил девочку. Вернулись. Не знаю, что их заставило пойти в Большой дом, кажется, Платау хотел зарегистрировать их брак. Может быть, их вызвали туда. С ними поговорили, потом говорят ему: «Вы можете идти, а ваша жена еще побудет немного». Больше он ее не видал.
Ее обвинили в шпионаже, и когда ее сослали на Колыму, то сестру, мужа и сына сестры расстреляли! С 45 – 46-го годов ей передавали деньги, которые Платау удалось ей переслать. Затем с 48-го года все прекратилось. Теперь красавица женщина вернулась трясущейся старухой. Пошла в норвежское консульство навести справки о муже. Ей сказали: в 48-м году ему официально сообщили, что его жена умерла, он сошел с ума и скоро умер. Ей важно было удостоверить, что она его вдова. Норвежцы отказались, имея официальное сведение, что жена Платау умерла. Она поехала в Москву, там ее желание исполнили, но прибавили: в норвежское консульство ни ногой.
Дочь, уехавшая с отчимом, кончила Сорбонну, вышла замуж. Прислала матери свою карточку с отцом и мужем в ссылку. Бедной женщине только показали фото и отобрали.
Обещают дать пенсию. Годы каторги засчитываются за «службу». Какой-то grand guignol.
20 декабря. Хорошие стихи О. Берггольц. Помечены 40-м годом. Сомневаюсь в дате. Но Бог знает. Молчавшие заговорили только теперь.
Одно меня радует: за 40 лет я ни от чего и ни от кого не отреклась; ни на кого не клеветала и в конце концов ничего и никого не боялась. И пока что je m’en suis bien trouvée[829]. Правда, карьеры я не сделала. Трусов презираю! Вот это уж зря я говорю. Есть мелкие трусы, которым ничего не грозит и которые все же предают; но тех, избиваемых до полусмерти, пытаемых самыми чудовищными пытками, разве можно осудить? За них нужно только Богу молиться.
Слава Тебе, Господи, что это позади, кажется.
М.М. рассказывала, что о. Пимен держится в Загорске только любовью Патриарха. А дела там вершат такие ставленники НКВД, как Иоанн Псковский и священник [архимандрит] Колчицкий.
Они не переносят интеллигентных священников и монахов. Из Печор всех разогнали.
27 декабря. Нравы: на днях, в воскресенье, когда все дома, Соня мыла в кухне посуду, там же была Вера Агаркова. С хохотом вбегает Наташа. На ней очень открытая рубашка и коротенькие трусы. Хохочет: «Володя меня укусил!» И с хохотом убегает.
Вера смотрит на Соню: «Что это, твоя мать совсем с ума сошла?»
Действие происходит не в публичном доме.
Вчера ко мне пришел Петя и говорит: «Я знаю, почему мама отказалась от Сони, а ты знаешь?» – «Знаю». – «Скажи». – «Нет, – говорю я, – не стоит об этом говорить».
Петя помолчал немного, но не выдержал. «Из-за Володи?» – «Да», – говорю я. «Конечно, раз она взяла нового иждивенца, Соня совсем лишняя. Я бы мог его в два счета выставить. Надо пойти в жакт. Знаешь, бабушка, у меня скоро астма будет. Да, наверное, будет астма. Они оба так курят, что я задыхаюсь по ночам». И начал выбрасывать на печку папиросы.
28 декабря. Я все еще лежу. Хотя давление снизилось – 170 – 98. Но сердце продолжает болеть. И голова.
Очень хотелось мне пойти сегодня в церковь – 24-я годовщина со смерти моего ангела Аленушки, да побоялась, надо уж выдержать, чтобы встать по-настоящему на ноги.
А рана все так же болит, и не могу я вспоминать этот день, ее глаза, не могу; мой Аленыш, не покидай меня, моя деточка. Помоги мне закончить свои воспоминания, ведь я их посвящаю Тебе и Папе. Я любила и люблю вас обоих беспредельно, со всей силой, на которую только способно мое сердце.
9 января. L’an de grâce ou de disgrâce?[830]
