А вот то, что рассказала мне наша молочница, Софья Павловна: ее старший сын из Харьковской академии направлен в Германию, работает в лаборатории. Его двоюродный брат вернулся из Германии, где они встречались. И он говорит, что теперь поодиночке в отпуск не отправляют, а целой партией и с командиром, так как, когда ездили в одиночку, они часто исчезали бесследно, не доехав до границы. Их убивали милые наши сателлиты, немцы или поляки.
15 апреля. Хороший анекдот: сидят Никита (Хрущев) со своим приятелем и не могут придумать, как назвать новый заем. Приятель соскучился: «Никита, дай мне пятьдесят рублей, выпить хочется». Получил 50 рублей, пошел, выпил – мало. «Дай еще 50». Опять пропил: «Дай еще сто». Получил, пропил. Опять просит: «Дай еще полтораста». Никита не выдержал: «Да ведь это вымогательство!» – «Вот именно, – обрадовался приятель, – так и надо назвать новый заем! Вымогательство».
Завод «Светлана»[849], по слухам, подал заявление, что не подпишется на новый заем.
Какое банкротство нашего пресловутого «планового» хозяйства.
И, конечно, все подпишутся.
26 мая. Я в какой-то полной депрессии. Это мучительно. Мучительно жить во рву львином[850]. И чем больше делаешь, тем сильнее злоба. 18 мая заболел Петя. Т° сразу 39,5. Наташа была в Москве, куда уехала со своим парнишкой, по-видимому, людей посмотреть и себя показать, препоручив Петю Гале. Петя голодал, приходил просить хлеба и т. д. Когда он заболел, я вызвала доктора и две ночи ложилась спать в их комнате, целую ночь меняла ему рубашки, так как он сильно потел, грела чай, одним словом, делала все, что полагалось, вплоть до клизмы, после которой ему стало легче. 20-го утром у него было 37,8. Приехала Наташа одна, альфонс пожелал остаться у товарища, она была в разъяренном состоянии. Я посоветовала позвать доктора. «Никаких докторов, он уже здоров. А вас я не просила за Петей ухаживать, нечего соваться, куда не просят». И площадные ругательства. Не найдя каких-то своих туфель, она в кровь исцарапала Соне лицо и унесла ее берет и мой шелковый шарф, присланный Сашей.
Противно жить в чуждой среде, где тебя еще обкрадывают постоянно.
Надо выработать вокруг себя непроницаемую атмосферу.
С 19 апреля по 30-е я пробыла в доме отдыха в Сестрорецке. Нас было четверо в комнате. Самое приятное воспоминание о девушке лет 30 Инне Жодиной. Родители – крестьяне, отец был председателем колхоза, умер от рака. Осталась мать, две сестренки, а ей было лет 18. Пошла в техникум, работала на железной дороге, прошла все рабочие стадии, начиная со слесаря. Командировали в Москву в какой-то повышенный техникум. Живут они в Вологде. Подняла семью, младших сестер выдала замуж. Спрашиваю: «Ну, а вы?» – «Мне уж поздно». Рослая, хорошо сложенная, настоящий человек.
3 июня. Еленин день. И всегда в памяти, как наяву, солнечное утро, Дубки, Днепр, ландыши, жаворонки. Бедные теперешние дети, молодежь, у них нет таких воспоминаний.
Еще одна реабилитированная. Вчера у меня была Елизавета Антоновна Говорова, бывшая Люся Пшецлавская, арестованная в 1949 году. Пробыла она в Кемеровском лагере около 5 лет[851]. И вот за какие преступления:
1) любовь к импрессионистам, Пикассо и вообще к французскому искусству;
2) теософия – при обыске были найдены четыре книги по теософии;
3) порицание условий общежития 9-го ремесленного училища, где она преподавала рисование.
В этом общежитии царила полная распущенность, и на общем собрании Говорова говорила об этом и предложила сменить там весь служебный персонал.
На основании этих преступлений она была сослана по 58-й статье на 8 лет. Причем прокурор ее напутствовал такими словами: «Да вы не расстраивайтесь; десять месяцев вы уже просидели у нас в тюрьме, этап продлится месяца четыре, вам остается всего каких-нибудь семь лет лагеря!»
И тут-то вскрылось, кто же наклеветал. Реабилитированным за отсутствием состава преступления, улик и т. п. показывают их «дело» со всеми показаниями предателей и свидетелей, т. е. тех людей, которых вызывали и опрашивали.
Главным предателем оказалась Татьяна Федоровна Петрова, преподавательница пластических танцев, которая заодно посадила и своего мужа, по словам Говоровой, талантливого скульптора [от которого она хотела отделаться].
Она же дала Елизавете Антоновне те четыре книги по теософии, послужившие главной основой для обвинения.
А начала дело, списав заглавия этих книг и передав их следователю, хорошенькая Таня Воскресенская, над судьбой которой мы так сокрушались в свое время.
Она рассказывала Люсе, что познакомилась с одним следователем с совершенно золотыми волосами.
Когда Елизавету Антоновну вызвали на допрос и у следователя оказались золотые волосы, ей все стало ясно.
Вызывали четырех молодых людей из тех, которые бывали у Говоровых, продержали их в одиночном заключении несколько дней, запугивали их и затем устроили им очную ставку с Елизаветой Антоновной. Один из них, увидя ее, горько расплакался.
