То, что мне все стало известно, конечно, ей должно быть неприятно.
4 апреля. «Самый дух споспешествует духу нашему како есмы чада Божия». К Римл. Гл. 8, 16.
6 апреля. Моя жизнь совсем стала мне непосильна. Наташа потеряла всякий стыд и заходит домой на час или на несколько часов, когда ей надо что-то нарисовать, как, например, сегодня. Но часов в 5 ей звонит Мосеев, и она уходит уже на всю ночь.
А мой день, например, сегодня: встала в 7½, бужу Соню, делаю ей завтрак, глажу ленточки в косы и передник, после ее ухода привожу в порядок Петю и ухожу в магазин, вернее, в магазины,
Еще не сказала, что в случайные свободные минуты обшиваю детей. Наташа не может даже пуговицу пришить, чулка заштопать.
Вопреки своему обещанию, я на днях написала Юрию о поведении Наташи, о том, что уже около двух месяцев она не ночует дома, об аборте, об ее грубости по отношению ко мне, и просила его решить: рассказать обо всем этом Васе или нет. Положение, мне кажется, так продолжаться не может. Причем я еле хожу от боли в спине, радикулита.
Если бы я могла спокойно жить, читать, столько у меня интересных непрочитанных книг. Хоть взять Авраама Палицына, с удовольствием его читаю, надо добраться до Котошихина. Я отдыхаю душой, только когда попадаю к Анне Петровне. Теперь у нее нет журфиксов, мы сидим вдвоем, как в блокаду, она мне читает вновь написанные главы воспоминаний, тепло становится на душе.
10 апреля. Юрьев оставил завещание, в котором все свое имущество, движимое и недвижимое, он оставил своему другу и, кажется, родственнику Армфельду. После похорон Юрьева Армфельда арестовали, а имущество конфисковано.
Армфельд был когда-то арестован и выслан, отбыл наказание, вернулся, и Юрьев хлопотал, чтобы ему разрешили остаться в Ленинграде. Говорят, обращался к правительству…
Наследство, по слухам, равно шести миллионам, и, по тем же слухам, может быть, в этом аресте повинны родственники Ю.М., которым не хотелось терять такие деньги. [Какое неуважение к памяти умершего, к человеку.]
Впрочем, даже стыдно повторять такие прописные истины.
12 апреля. Я целый день одна с детьми, к вечеру устаю до полуобморочного состояния. Наташа окончательно сорвалась с цепи, по полутора суток не возвращается домой, ни разу не звонит за эти долгие отсутствия, чтобы справиться о здоровье детей, даже когда исчезала на пять дней. Все грозится, что скоро совсем уедет и заберет детей. А на что ей дети? Как телеге пятое колесо. Только мешают.
Вчера вечером ко мне зашла А.А. Ахматова. Я очень обрадовалась. Ее несокрушимое терпение и благородство меня восхищают.
Мне хотелось снять с Дилакторской подозрение в сотрудничестве с НКВД, и я передала А.А. мое впечатление об ее беспредельной наивности и влюбчивости. С этими свойствами ее А.А. согласилась, но считает, что они не снимают подозрения. И в подтверждение рассказала следующее: когда у нее был во второй раз оксфордский профессор, она пригласила своих двух приятельниц. Англичанин просидел до утра и вышел вместе с дамами. А.А. не скрывала этот визит с намерением, чтобы никто не заподозрил чего-нибудь таинственного, и рассказала об этом случае Дилакторской. Дилакторская после этого нашла одну из этих дам и долго расспрашивала: куда он пошел, направо или налево: «Вы уверены в этом? А не вернулся ли он обратно?» и т. д. Типичные вопросы для потерявших следы чекистов. «Дилакторская влюблена в само учреждение, в Дзержинского, у вас на столе Пушкин, а у нее Дзержинский, и поэму она написала о чекистах». (А мать ее умерла в концлагере.)
Я спросила А.А., устроился ли ее сын, – нет, нигде не мог устроиться, служит в библиотеке какой-то больницы. На лето же едет с археологической экспедицией.
Зощенко написал новую комедию по современному рецепту, высмеивает американцев, она уже принята в Москве, куда его на днях вызывали[223].
Анне Андреевне передавали, что в Союзе писателей состоялось чествование новых лауреатов, Кетлинской и Пановой. Почти не было народу.
До знаменитого августовского постановления ЦК А.А. получала из Америки через Еврейское общество по две посылки в год, неизвестно от кого, вполне анонимно. После постановления посылки прекратились. Очевидно, запретили. Какова злоба и мелочность.
Говорили мы о том разнузданном бичевании, которому сейчас подвергается наука, университет, профессора, старик Шишмарев[224]. «Я удивляюсь, – заметила А.А., – почему такая нервозность! Казалось бы, что при таких военных и политических успехах (Китай) могла бы наступить благостность; братья и сестры, говорил Сталин во время войны…»
