В санаторию она не поедет, – «для чего, чтобы на меня все пальцами показывали…»
18 апреля. Была днем у М.М. – было очень интересно.
20 апреля. 17-го у меня был разговор с Наташей. Она говорила девочкам о том, что ей уже нашли комнату для обмена на нашу, что у Мосеева тоже нет комнаты.
Я позвала ее к себе и очень спокойно сказала, что хотя, когда Вася был здесь, я предложила им менять комнату, теперь я беру свои слова обратно. До меня дошли слухи, что она с кем-то живет, и дарить комнату этому кому-то я не собираюсь. Я вполне понимаю, что ей неинтересно ждать, пока Вася разбогатеет, но пусть уж она как-нибудь устраивается, не рассчитывая на мою комнату.
На это Наташа ответила, что она ни с кем не живет, но не ночует и не бывает дома потому, что ей неприятно со мной жить, т. к. она не чувствует себя здесь хозяйкой.
По-видимому, мои слова ее несколько испугали, она три ночи ночевала дома и не так нагла. Как это безумно скучно.
Кончала «Vie de Jesus» Ренана. Как чудесно это написано, как умно, с какой любовью. Вот так и я люблю Христа. И как я мучаюсь, что не сумела девочек воспитать христианками, и теперь не знаю, как к Соне подойти. Это нехорошо.
22 апреля. Вечером вчера была Елена Ивановна и рассказывала об университете, о насильственном покаянии профессоров, о причинах гонения на Веселовского. Я помню его, встречала его у Надежды Александровны Белозерской. Он был женат на ее сестре.
По слухам, за границей появилась статья: «Мученики науки». Е.И. рассказала случай из ее практики, очень характерный: один из студентов, делая доклад о романе В. Скотта «Квентин Дорвард», цитировал слова Цыгана о том, что необходима свобода слова, совести и пр.[225]. Говоря это, студент улыбнулся, а многие товарищи расхохотались. Стали обсуждать доклад. Один из студентов, партийный, лет 32, принял участие в прениях и затем спросил: «Почему вы, товарищ Мусселиус, улыбнулись? Может быть, вы согласны с этой цитатой?» – «Да, согласен», – отвечал неосторожный Мусселиус.
После воскресенья у меня все время дух захватывает от радости, неужели сбудется?[226] Ведь вся Россия вместе со мной ждет освобождения.
23 апреля. Яблоки-то сбываются, по-видимому, на мне, к счастью. Мое переутомление сказалось на сердце. Дней пять тому назад стала побаливать вся сердечная область. Я пыталась ложиться, но это мне не удавалось, т. к. Наташа все равно исчезала. Вчера мне стало так плохо, что пришлось отказаться от органного концерта Браудо с певцом Гмырей, и я легла pour tout de bon[227], предупредив Наташу, чтобы она все заботы о детях и хозяйстве взяла на себя. И лежу. За мной ухаживают девочки и Катя, которая к тому же и подкармливает меня. Мне необходимо пойти к д-ру Сорокиной, и нет ни копейки денег. Наташа потребовала, чтобы Вася высылал деньги на ее имя, и я теперь на нищенском положении.
Обидно было бы умереть накануне.
24 апреля. Вера Ананьевна Славенсон все упрекает меня за то, что я не принимаюсь писать биографию сестер Данько, страшно стыдит и при последнем свидании на этих днях сказала мне: «У вас, Любовь Васильевна, высокий потолок, не надо его снижать». Я сама на себя зла. Я именно устрица, как говорил брат Вася, и дала себя слопать даже Наташе.
25 апреля. Белкины добродетельные, но глубокопровинциальные люди. С тех пор как я отошла от театра, я перестала принадлежать к числу именитых граждан, и Белкины перестали меня приглашать на торжественные приемы. Иногда по наивности зовут на черствые именины[228], от чего я всегда отказываюсь, что не мешает им на следующий год повторять то же самое.
Анна Петровна, не помню, по какому поводу, сказала как-то: «Я собираю у себя друзей, это только Белкины зовут лишь знаменитостей».
Вспомнила это потому, что вчера говорила с А.П. по телефону, и она сказала, что Вера Александровна ее очень звала вчера, у них должна была читать Наталия Васильевна свои воспоминания.
26 апреля. Авраамий Палицын хорошо кончает свое сказание: «Аз еже изложих, елико возмогах… понеже глаголемо есть: Аще веления Божия человецы умолчат, камение вопити понудится».
27 апреля. Трудно найти более бездушное существо, чем Наташа. Вчера вечером у Сони заболело ухо. Я сделала тотчас же ей согревающий компресс, уложила в постель. Еще днем я говорила, что иду вечером к Анне Петровне. Я ушла в 8, а когда вернулась в 12, то Наташи не оказалось дома. Ушла к Ляле тотчас же после моего ухода, предупредив Галю, чтобы ей позвонили, когда Соня заплачет! Хотя Ляля живет на Моховой, все же надо 15 минут, чтобы дойти до нас. Я с нетерпением и замиранием сердца жду мая.
Вечер. Была у всенощной. Когда пели «Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный»[229], я подумала, какого счастья лишены люди, не знающие церкви, неверующие или просто равнодушные, или новое советское поколение, выросшее как трава, как зверюшки. Большого, большого счастья.
