В середине августа приехал Ольшвангер и привез новость: Вася приглашен в Петрозаводск главным художником. Привез и письмо от Васи Наташе и Сонечке. (Мне там даже привета не оказалось.) Письмо покаянное, обещание начать новую жизнь и т. п. Затем молчание. Приезжает Никита и сообщает, что виделся с Васей. «Отцы и дети» так понравились, что ему сразу же заказали «Чудаков»[355], Комитет по делам искусств обещал его продвигать, он делает пробные эскизы для «Ломоносова» для МХАТа[356], и Никита посоветовал ему не уезжать из Москвы. Хорошо, все это так, а дети? Их надо кормить, одевать, обувать. А денег не посылает.
6 сентября. Настроение подавленное у всех; много арестов, усиленное гонение на евреев[357]. Вчера звоню Белкиным. Вера спрашивает, видала ли я Анну Андреевну, у нее плохо. «А что, – спрашиваю я, – она заболела?» – «Нет, ее сосед». – «Что такое?» – «Самое плохое, что может быть. Не звоните туда». Сосед – это, очевидно, Пунин. Значит, арестован. За «преклонение перед западным искусством и формализм» на него было воздвигнуто жестокое гонение. Был снят отовсюду. Он не каялся в ошибках, сидел дома и писал книгу об А. Иванове[358]. Но у нас всякое самостоятельное, свое мнение об искусстве, в науке, музыке – уже преступление и карается как преступление против государственной безопасности.
Вновь образованное слово (или понятие?) «пятидесятирублевик». Когда я устраивала Петю в детский сад, заведующая мне сказала, что на дачу в первую очередь будут отправлены пятидесятирублевики. Я не поняла. Оказывается, так называют детей, не имеющих отцов, то есть по-старому – незаконнорожденные, «безотецкие». Матери получали от правительства по 100 рублей в месяц на таких детей. Затем помощь снизили до 50 рублей. И эти горемыки стали называться пятидесятирублевиками. А сколько таких после войны!
Очень болен Александр Александрович Смирнов. Очень мне его жаль, и я все время вспоминаю мой последний разговор с ним: зачем жить? Вот так перед глазами разворачивается весь длинный свиток жизни, сгорает и исчезает, как дым.
А только что еле спасли моего другого старого и тоже парижского приятеля Белкина, спасли, но какой ценой: ему отняли ногу выше колена. У него эндоартериит и началась гангрена ноги.
7 сентября. Мы в полной нищете. Исчезли все ресурсы, заложили все, что могли, обобрали Катю, задолжали молочнице, и сегодня есть уже почти нечего. Купила для детей булочку за 1 рубль 45 коп., довариваю остатки капусты, и все. Вася денег не посылает, Наташа половину своего и без того скудного заработка тратит на себя. Пошла я сегодня книги продавать: Письма Щедрина, Бестужева, дневник С.А. Толстой, Histoire d’une grande dame du XVIII s. (La pr-sse de Ligne), очень хорошо изданная, Voltaire – Noel’а, обошла всех букинистов – нигде ничего не взяли. Один из торговцев с интересом перелистал первую из французских книг – хорошая книжка, но, пожалуй, никто у вас ее не купит. Идет беллетристика, которая уже вся продана за эти 3 года.
Со мной был Петя. Он с тревогой спросил меня: «Не купили?» А кругом лотки с яблоками, горы яблок, арбузов. «Как хочется яблочка», – бормочет Петруша, мученье. Бедные дети.
10 сентября. Евреев ни в одном вузе не принимают в аспирантуру. Ограничен прием в университет, экзаменаторам предложено их проваливать. Леля Левина, дочь Е.П. Якуниной и М.З. Левина, очень талантлива. При жизни отца ее приняли в Академию художеств. После его смерти ее исключили тогда же, когда «ушли» Белкина. С тех пор она проработала год в Художественном техникуме и эту зиму вольнослушательницей в Академии художеств. Держала в августе экзамен. Все хвалили ее работы, Рудаков ей сказал: «Вам волноваться нечего, вас, конечно, примут». По живописи и рисованию она получила 4, и ее не приняли. Когда Елизавета Петровна стала дознаваться о причине, ей ответили, что в русском сочинении Леля сделала 32 ошибки! В школе она была отличницей и пишет грамотно. Совершенно ясно, что 32 ошибок она сделать не могла. Но понаставить ошибок и запятых было вполне возможно, а работу эту никто не видал.
Елизавета Петровна пошла к Серову, который у нас царь и бог и прежде очень обнадеживал ее и хвалил Лелины работы. «Я поняла, – говорит Е.П., – что тут стена и инструкция свыше».
Еще не видав Е.П., я написала Анне Петровне обо всем этом, прося, при случае, замолвить словечко. Она же, не дожидаясь случая, позвонила Серову и встретила отказ. «Нам нужны прежде всего грамотные люди», – ответил Серов.
Вот вам и дискриминация негров, индусов и tutti quanti[359], о которых мы так печалуемся.
Интересно бы знать, где тут собака зарыта. По одним слухам, гонение началось с приезда Mme Мейерсон и с того, что евреи собрали будто бы какое-то количество миллиардов (?!) для передачи в Израиль. Тут еще замешана некая Штерн из Министерства здравоохранения, какой-то выписанный ею из Америки и отправленный в Израиль стрептомицин. Она арестована и, по слухам, повесилась в тюрьме.
