Вчера вечером торжественное собрание и заседание в Союзе писателей в честь 70-летия Сталина. Явка обязательна. Президиум занимает места на эстраде. В середине Дементьев. Он читает официальную речь. (Почему он не отучится от своего оканья!) До нее и после нее мы все встаем и долго, долго аплодируем. Дементьев хлопает в ладоши и напряженно всматривается в ряды аплодирующих. Все ли на высоте. Он прекращает хлопанье, за ним послушно все: он регент хора. Садимся. Садофьев предлагает избрать в почетный президиум членов Политбюро. Стоим и аплодируем каждому имени. Выступают поэты: Чуркин, Саянов, О. Берггольц, Дудин; выкрашенная стрептоцидом дважды лауреатша Панова – все славословят захлебываясь, а мы все встаем и садимся и вновь встаем и хлопаем, хлопаем… рукоплещем. На эстраде, окруженный пальмами, чуть ли не до потолка портрет Сталина с вытянутой вперед огромной, не в масштабе тела, рукой. По обеим сторонам красные щиты с изречениями, каждое золотыми буквами. Слева une vérité de La Palisse[371]: «Становится необходимым создание такой литературы, которая давала бы ответы на повседневные вопросы»[372]. Какая мудрость!!! Глубина?
28 декабря. Какой день. А я, как поденщица, утро стирала, ходила за продуктами, потом в ломбарде выкупала Наташино кольцо, все это в долг, готовила обед, с Соней уроки. Не могу больше, чувствую, что терпенье лопнуло. Наташа меня совершенно оседлала, а что поделаешь, когда денег нет? Но она так цинично бесчеловечна.
Сегодня 17 лет со дня смерти Аленушки. 17 лет. И чем больше я живу, тем яснее вижу, что Господь ее пожалел, взяв к себе; пощадил, не дал ей испытать все безысходные человеческие мучения. Жизнь вообще тяжела, а у нас это каторга. У людей нет угла. Я в Детском не была с июня, нет денег на поездку!
Боже мой, как тяжело.
Пойду завтра в церковь, отслужу панихиду.
1 января. Боже мой, 50-й год! Вот уж никогда не думала, что доживу до 50-го года. Полстолетия протекло на моих глазах. Ангел развивает свиток, как в Кирилловском монастыре[373], как хочется светлого, как хочется покоя, не для одной меня, а для всех кругом.
Сейчас первый час ночи. Сижу одна, читаю Musset, все жду, не позвонит ли Вася. Дети спят. Молодежь где-то веселится. Мара перед уходом пришла ко мне и со слезами просила прощения. Расцеловались, и я, конечно, сразу все забыла.
Вчера получила опять письмо от Сони Кузнецовой. От письма дышит таким теплом, такой любовью и привязанностью к Васе, что мне самой тепло стало. Это полная противоположность Наташе, холодной до мозга костей, не знающей привязанностей.
Говорила по телефону за этот вечер со всеми своими друзьями. Очень обрадовалась звонку Сильвы и Шуры Кодоловой. Мои милые кукловоды меня не забывают. Сказали, что очень любят. Поздно, Вася не позвонил. Как больно. Я не знаю Васю. Есть у него сердце или нет, человек он или нет? Для меня все ясно. Обмануть Соню нельзя, это было бы преступлением.
Что-то будет, какой-то будет этот год? Хоть бы легче.
3 января. 1-го днем у меня были Зоя Лодий с Тамарой Салтыковой, а сегодня прислали за мной машину, и я у них обедала. У них прелестная квартира, очень уютно и красиво. У них обедала докторша проф. Н.А. Крышова, их друг; потом пришел еще один профессор с женой-докторшей (оба евреи), и только и было разговоров, что о грандиозных сокращениях во всех научно-исследовательских медицинских институтах. Что-то страшное. Там, где работает Крышова, надо было дать 45 000 рублей экономии, она при мне звонила замдиректору, и выяснилось, что Москва требует еще сокращений на 20 000 рублей, он будет сидеть всю ночь и размышлять, откуда, каким образом сэкономить эту сумму, кого выбросить на улицу. Пока докторши обменивались впечатлениями и слухами, мы с Тамарой стояли поодаль, и я ее спросила шепотом, идут ли эти сокращения также по еврейской линии.
«В этом все дело, – ответила Тамара, – они обе это очень хорошо понимают, но сказать этого не могут, обе они партийки».
29 января. Моя судьба ужели не плачевна![374] С 13 января я слегла. Сердце болело со всех сторон, отдавало в лопатку, болела левая рука, колола аорта. 14-го Наташа пришла с работы и сообщила, что ее сокращают с 15-го и она решила ехать в Москву с Петей, менять комнату, устраиваться на работу там, ей обещают устроить ее на кинофабрику художницей. Это, конечно, было бы самым подходящим для нее делом: ночная работа, водка, киношники, то, что надо.
Я позвала доктора из поликлиники, затем съездила к Сорокиной: оказалось, у меня спазмы сосудов сердца. Нужен покой, как можно меньше двигаться.
