Было уже совсем темно. Только шумели деревья на Святой горе, окружающей монастырь, да наверху в Михайловском соборе, к которому ведут 99 ступеней, раздавалось пение, сквозь деревья поблескивали фонари. Изредка где-то кричала сова. У наших ног играли котята. Мы сидели на ступеньках крыльца. Сияли звезды, далекое церковное пение успокаивало душу. И не хотелось ехать в Ленинград. По-видимому, служба наверху кончалась. То и дело стали мелькать черные монашеские фигуры, направлявшиеся в свои кельи. Пришел и о. Сергий. Мы с ним простились, он благословил Сонечку, к которой относится очень нежно, верно, она напоминает ему его умершую дочь, и поднялись наверх, в Михайловский собор. Там прикладывались к плащанице, и все пели. Этих песнопений, посвященных Божией матери, я прежде никогда не слыхала. А здесь поют и старые и молодые, мужчины и женщины. И столько веры на этих лицах.
Шли тихо из церкви по аллее из старых высоких плакучих берез, так напоминающих мне Ларино. На Соню этот вечер произвел очень сильное впечатление, и я радуюсь этому, я хочу, чтобы вера сама собой проникла ей в сердце.
Уходили мы вместе с М.М. Сорокиной и ее друзьями, профессором Поварниным с женой.
Какой чудесный человек Мария Михайловна. Прямой, непосредственный, честный, чистый и такой отзывчивый.
Семья наших хозяев Соловских состоит из вечно работающей Дарьи Ивановны 75 лет и мужа Федора Ивановича, старше ее и постоянно копающегося в огороде, и дочери Зиночки. Двое сыновей высланы.
Соловские – в прошлом богатые мещане, коренные жители Печор, у него была сапожная мастерская, сыновья служили, один из них был членом просветительных обществ, руководил хором… этого было достаточно для ареста и высылки.
Еще счастье, что они не лишены права переписки и родные могут их поддерживать посылками. Из рассказов Дарьи Ивановны я поняла, что с приходом советской власти в 39-м году чуть ли не все жители Печор подверглись аресту; выпустили, по-видимому, старшее поколение, многие вовремя успели бежать за границу.
Недалеко от нас, около самой монастырской стены, могила с крестом, обнесенная решеткой. Там похоронены двое расстрелянных.
На Ильин день я встретила в монастыре о. Андрея Чуба, высланного из Детского Села в 1935 году. Он приехал с сыном в Печоры на праздник. Мы оба обрадовались встрече, я уже не надеялась увидеть его в живых. Отпевание Аннушки, похороны – все связано у меня с ним.
На другой день он с сыном завтракал у нас и рассказал о своих скитаниях. Выслан он был в Среднюю Азию, было там очень трудно, он потерял жену. Затем перевели в Рыбинск и по истечении 5 лет освободили и дали приход в Толмачеве.
В нем нет никакого озлобления, рассказывает он с большой простотой, как будто все это мученичество и не мученичество вовсе, а самые простые явления жизни.
Один из сыновей оставался все время с отцом, хотя и был освобожден раньше, по возвращении окончил духовную академию и теперь преподает там.
Он говорит, что в Средней Азии очень силен национальный шовинизм и в особенности среди молодежи.
1 ноября. Была сейчас у Анны Петровны. От нее возвращаешься с очищенной поднятой душой, умиротворенной и просветленной.
Она была очень больна, был инфаркт в конце июля, пролежала три месяца, и сейчас большая слабость, и так страшно ее лишиться.
Больная, лежа, Анна Петровна не переставала умственно работать. Корректировала статью Сергеенко о С.В. <Лебедеве>, переписывалась с главным редактором издательства Академии художеств, которое будет издавать ее 3-йтом автобиографических записок, пишет «Путь моего творчества». Сегодня А.П. показала мне акварель Сомова, подаренную ей самим К.А., и много о нем рассказывала. Я спросила, правда ли, что он был влюблен в «Даму в голубом», Мартынову. «Он был влюблен не только в Мартынову, но и в меня», – ответила А.П. и рассказала о своей дружбе с ним, о том, как в Париже, когда она училась там, Сомов жил в одном доме с ней и Владимирской, и когда получал из Ниццы от Мартыновой корзины с цветами, не открывая их, приносил Анне Петровне. Выходя замуж, А.П. пригласила Сомова шафером (из жестокости или по легкомыслию, добавила она). Он уехал за границу за два дня до свадьбы и пробыл там с полгода. Много спустя он как-то сказал А.П., что она единственная женщина, на которой он мог жениться, «но пекарь, который меня делал, плохо меня испёк»[413], – он это воспринимал трагически. До этой поездки за границу Сомов жил очень чистой жизнью, но потом закуролесил, появился Нувель… Он завел себе petit-maitre’а[414] с внешностью маркиза. Однажды на каком-то спектакле в театре Суворина[415], на котором была А.П. с Сергеем Васильевичем <Лебедевым>, Сомов пришел с этим petit-maitr’ом и сел во 2-м ряду. Юноша был сильно накрашен, и на щеках были налеплены мушки. Анна Петровна высказала Сомову при свидании свое возмущение: «Вы можете делать, что вам угодно, но зачем же выносить на улицу?»
