6 июля. Печоры. Какая благодать. Сижу у открытого окна над оврагом. Противоположный берег зарос деревьями, он выше меня, дальше поля, небо, жаворонки поют. В монастыре благовестят[403]. Другой мир. Была в церкви, несколько женщин в своих национальных костюмах кладут земные поклоны. А монастырь как видение другой эпохи, грозная средневековая крепость. Отдыхаю духом, хоть бы как следует отдохнуть, чтобы порисовать. Но сколько горя кругом! (В мае было выслано 400 эстонских семейств[404].) Монастырь уцелел благодаря тому, что стоял в самостоятельной Эстонии в те годы, когда в Москве взрывали Симонов монастырь, а в Петровском монастыре[405] поселили цыганский театр.
Как хорошо, где-то блеет овца, но она не нарушает тишину и не заглушает жаворонков.
7 июля. Сегодня Иванов день. Крестный ход вокруг стен монастыря. Хоругви, иконы на носилках, под которыми проходят богомольные люди. Несколько раз останавливаются и поют литии. Поет хор и весь народ. Много «полуверок» в национальных костюмах. Полуверы – это православные эстонцы, вернее сэты, у них своя церковь, где православная служба идет на эстонском языке. У них длинные темные, по-видимому, шерстяные юбки со станом вроде сарафанов, на белые рукава нашиты тканые узоры, на шее серебряные цепи – монисты, очень красивые. Из-под платья сзади две длинные шерстяные ленты с украшением внизу из гаруса с бисером и через плечо по спине до низу висящее полотенце с широкой вышивкой.
11 июля. Сегодня расстроилась: получаю от Васи телеграмму, что из Вахтанговского театра 700 рублей выслали Наташе в Ленинград, «потребуй, чтобы выслала тебе». Я Наташе телеграфировала, но, зная, что это за фрукт, не жду от нее никаких денег. Была весь день расстроена, т. к. у меня осталось всего 800 рублей, пока не пошла порисовать. Взобралась на одну из гор, оттуда чудесный вид на стену и на белую церковь за стеной Псковского стиля. Какое наслаждение рисовать, и как это успокаивает. Потом сползла кое-как с этой вышки и опять обошла монастырь вдоль всех его стен. Всегда вспоминаю Тютчева:
Здесь уцелело много, и это приводит меня в восторг.
Мой перевод меня удручает. Насколько было интересно переводить Стендаля, настолько нудно переводить эту повесть Келлера. Натуралистическая мелочность, бесконечные ненужные подробности, просто одурь берет.
20 июля. Дождь, дождь, дождь! Мой овраг за серебристой завесой, и все-таки как хорошо, что мы тут, в деревне, дышим настоящим воздухом и объедаемся ягодами, главным образом земляникой. Эк я махнула! Яблок-то в этом году и не будет. Стараюсь не думать о том, что может выйти из корейского инцидента[407]. Лучше слушать шум ветра в деревьях, дождя и раскаты простого Божьего грома.
26 июля. Вчера мы просидели втроем – М.М. Сорокина, ее приятельница О.А. Мельвиль и я – два часа с лишним в монастырском дворе около Пещерной церкви в ожидании отца Сергия. Мы почти не говорили между собой, наблюдали за мирной жизнью монастыря, и странно, мы, уходя, признались друг другу, что на душе воцарился какой-то удивительный покой. Никакие мысли не приходили в голову, отодвинулось куда-то все беспокойство. Обычно как трудно, почти невозможно заставить себя ни о чем не думать. А тут сама собой спустилась такая тишина. Вероятно, это веками выработанный покой гипнотизирует душу. На высокую площадку, где мы сидели, налетели голуби. Пришел высокий голубоглазый мальчик-нищий лет 15, я его видела в церкви, с большим куском хлеба. Сел на ступеньку и стал крошить хлеб, кормить голубей. Сонечка села рядом с ним на корточки, мальчик дал ей хлеба крошить; подошла женщина, села рядом с нами на скамейку, развернула платок, бросила голубям пшена. Пришел нищий – рыжий, лохматый, рваный, на костылях. Закричал на голубей: «Вот я вас разгоню!» Голуби не испугались, он сел, звал их по именам.
У отца Сергия был прием, приехало эстонское духовенство, мы его не дождались.
