Рассказывала о вечерах у Бенуа, Бакста… Какая была замечательная среда, какая высокая культура! На этих вечерах, ужинах почти не подавали вина, никогда А.П. не видала никого хотя бы навеселе. А весело было чрезвычайно.
За октябрь я была на трех прекрасных концертах – это тоже для очищения души. Это просвет на тусклом фоне трудовой жизни, без которого я не могу жить.
В Малом зале 13 октября Бах под управлением Зандерлинга: «Бранденбургский концерт», концерт для скрипки и для фортепьяно. Был небольшой состав оркестра, казалось, что сидишь в готической церкви и льются звуки органа.
Слушала Берлиоза 21 октября «Фантастическую симфонию», а вчера Мессу Баха си минор. Я слушала и вдруг почувствовала, что по щеке катится слеза. Захотелось взлететь над тоской нашей жизни, а жизнь показалась такой маленькой, такой короткой и так нелепо прожитой.
14 ноября. Я хожу, сощуря глаза и стиснув зубы, чтобы не видеть быта нашей коммунальной квартиры, быть огражденной от этого быта, не захлебнуться. Стараюсь как можно меньше выходить из комнаты. Ночью звонил Вася. Ужасно радуюсь его голосу. Спектакль в Вахтанговском театре[416] прошел хорошо, хотя скучней пьесу трудно выдумать и тенденциозней[417]. Как я хочу Васе счастья и детям, желаю ему успеха.
7-гоили 6-го шла мимо Дома Красной армии, где всегда на праздник вывешивают портреты маршалов, и даже остановилась, как вкопанная: портрет Жукова, которого уже все последние годы не было!
Какая у него великолепная голова. М.М. Шабельская тоже остановилась перед портретом Жукова, и, глядя на нас, какая-то старушка подошла к портрету и стала причитать: «Дорогой ты наш, наконец-то, где же ты пропадал эти годы?»
Мне трудно жить. У меня сейчас есть переводы с итальянского для геофизической обсерватории: статьи научные, но интересные. Надо делать быстро, надо сосредоточиться… и в то же время надо все время что-то приготовлять детям, о чем-то заботиться, вот тут и стиснешь зубы, чтобы себя не потерять.
В Ленинграде сейчас отец Сергий из Печор.
10 декабря. Боже мой, Боже мой, что мне делать, как спасти себя, не потонуть? Я прихожу в полное отчаяние. Вася с Наташей родили детей и сбросили их мне. Вася отряхнулся и от Наташи, а я принуждена жить с этим зверем. Мне нет времени ни думать, ни писать. Сколько мне осталось жить? Год, два, может быть, несколько месяцев, и я так бездарно погибаю. Устрица окаянная. Я могла бы уехать, обменять комнату, но как бросить детей! У них нет матери. Соня уже больна девять дней, началось с повышенной температуры и болей в суставах. Я свету не взвидела от ужаса. Взяли кровь – РОЭ 40, после трех в октябре. У нее и так порок сердца, а если еще эндокардит, то ведь это же гибель. Сегодня я пригласила Фарфеля. И он, и бывшая вчера Фрадкина, ревматолог из поликлиники, успокоили меня. Фарфель удивленно сказал Соне: «Что же это твоя мама мне ничего не сказала о твоей болезни, я часто встречаю ее в троллейбусе».
Была сегодня в церкви. Только молитва меня и поддерживает. «Господи сил, с нами буди, иного бо разве Тебе, помощника в скорбех не имамы»[418].
Это верно, Боже мой.
Молебен пели молящиеся. Я как-то зашла в воскресенье вечером, был акафист Спасителю, и тоже пела вся церковь, как в Печорах. На дверях собора написано, что он открыт весь день для молящихся, кроме часа для обеда сторожей. Это новость. Стали служить лучше. Не знаю, чем это объяснить, т. е. объяснить себе, почему это разрешается властями.
В ноябре и 8 декабря в Союзе писателей были собрания секции переводчиков. На первом читались переводы стихов Musset; читал Всеволод Рождественский, Эльга Львовна Фельдман, Давиденкова и Е. Полонская, и должна сказать, переводы превосходные. Слабее других у Полонской. У меня осталось от этого вечера очень свежее и даже радостное впечатление, ощущение высокой одаренности этих людей и их большой культуры.
У меня опять нелады с сердцем. В конце ноября пролежала (конечно, приблизительно) неделю, прошлую неделю также сильные боли; зато прочла «Смутное время» Платонова[419]. Эта эпоха меня больше всего интересует и восхищает, эпоха, когда русский народ сильнее всего проявил свой государственный инстинкт, свое национальное лицо. Какую надо было иметь народную мощь, чтобы из такой бездны падения и ужаса спасти и собрать страну, собрать ополчения, изгнать интервентов, оснастить свой корабль и вывести его на широкий фарватер. И могли же говорить: improductivité slave[420]!
