Сейчас Обухов после такого концерта был бы тотчас же арестован как потрясающий основы государства и отправлен к Makar et ses veaux. А Попов? После провала его первой симфонии, вместо благожелательной критики, которая бы указала молодому композитору его промахи, – а дело было именно в промахах, в неудачной оркестровке из стремления к новаторству во что бы то ни стало, – ему официально приписали кулацкую психологию, и «Ленфильм» получил тайное распоряжение не давать ему заказов. Этот остракизм длился довольно долго. А перед этим Попов написал музыку к «Чапаеву» и получил награду и благодарность от Ворошилова.
Так что истина – du choc des opinions jaillit la vérité[437] – для нас не существует, хотя Сталин и указал в одной из своих статей о языковедении, что необходим обмен мнений![438] У нас на каждый данный момент есть только
19 февраля. Вчера был
Ночью, я уже крепко спала, как зазвенел телефон и так трезвонил, что я проснулась, подумав, что Вася из Москвы звонит. «Слушаю». – «Кто из вашей квартиры не голосовал? Как ваша фамилия? В котором часу вы голосовали?» – «В 10 утра», – отвечаю. «В котором?» Повторяю: «В 10 утра». – «Но кто же не голосовал?» – «Все голосовали». Зову Ольгу Андриановну. Она объясняет, что взяла справку, зарегистрированную у них, т. к. голосует в другом участке, где избрана в избирательную комиссию по месту своей работы.
Было 2 часов 55 минут утра!
За неделю перед этим в Большом зале филармонии вечером была «встреча Д.Д. Шостаковича с избирателями»[440]. Мне принесли билет из домовой конторы и просили непременно пойти. «Вы наша почетная гражданка, вы из композиторской среды» и т. д. Я пошла. Сразу же встретила Софью Васильевну Шостакович, и мы с ней вместе сели довольно далеко. Ее хотели пересадить в первые ряды, но она отказалась, объяснив, что сын очень стесняется говорить перед знакомыми и родными.
В президиум выбрали (т. е. они были уже наперед назначены) сорок пять человек. Собрание вела маленькая женщина с пронзительным голосом. Начались выступления. О Шостаковиче почти не говорили, так как весь пафос был сосредоточен на том факте, что Сталин дал согласие баллотироваться в Кировском районе Ленинграда. Начал поэт Прокофьев и пропел акафист. Говорило человек семь или восемь – и все на ту же тему. Наконец последний, прокричав истошным голосом славословия, заговорил о Шостаковиче, рассказал уже спокойно его биографию, он все время повторял: «Дмитрий Дмитриевич Шостакович один из выдающихся композиторов, он выдающийся композитор», не коснувшись, конечно, совершенных над ним экзекуций («Это запрещено», – шепнула мне Софья Васильевна). Затем вышел Шостакович, грудь которого была завешана регалиями: с одной стороны болтались четыре лауреатских значка, с другой – целая масса медалей и орденов («Было так приказано», – сказала С.В.). Говорил скромно и просто, благодарил за честь, рассказал о своих поездках в Америку и Варшаву на конгрессы мира, о том, что Нью-Йорк очень грязный город, везде валяются окурки, даже на Бродвее, ему много аплодировали. После всего этого исполнялась его «Песня о лесах». Если бы я не сидела с С.В., я бы ушла; не люблю я этой вещи, да и устала от речей и от непрерывных аплодисментов. Мы только и делали во время всех этих речей, что вставали и садились, вновь вставали и бешено аплодировали. В ложах сидели какие-то молодые люди, которые, как только рукоплескания начинали ослабевать, кричали зычным голосом: «Великому Сталину слава! Ура!» – и вновь крики и рукоплескания. Глядя на аплодирующий президиум, я уяснила себе происхождение слова «руко-плескание». Шостакович, например, как-то особенно вытянув руки вперед, отгибал их в локте направо и налево и затем хлопал.
Я спросила С.В., кончил ли Д.Д. прелюдии и фуги. «Он уложил Баха на обе лопатки», – ответила она. Я не могла скрыть своего удивления и сказала: «Разве это возможно?» С.В.: «Конечно, я преклоняюсь перед Бахом, но…»
