Меня поразила истеричность, чисто женская, даже бабья истеричность этих заметок. Он воспринял революцию и все события, сопровождавшие ее, как «начало тяжелой болезни с бредовыми кошмарами»! Он собирает все слухи, сплетни, то приходит от них в отчаянье, то принимается надеяться – то на немцев, то на французов…
Сейчас я прочла его «Деревню»[462]. Революция – прямой ответ на нее. К чему же истерические вопли, к чему надежда на французов, немцев, занявших юг? В «Окаянных днях» он приводит слова Л. Толстого: «Вся беда в том, что у меня воображение живее, чем у других» – и добавляет, что у него та же беда.
И вот, мне кажется, что благодаря этому повышенному воображению он ни в деревне не нашел ни одного положительного типа, ни одной живой души, к которой следовало бы присмотреться, ни к революционному гротеску не захотел прислушаться.
Я вспоминаю наших мужиков. Эпоха та же, начало века, 1905 год. Я не вижу там глухой тьмы, описанной Буниным. Его Дурновка недалеко ушла от «Подлиповцев»[463].
Наш Карпо, шатиловский Лазарь, Гаврила Петров, сам Петр Степанович, бывший крепостной. А как работали! У нас не полуторааршинный чернозем, а смоленский суглинок. И работали мужики от зари до зари. Правда, про Петра Степановича говорили, что он первую жену убил: ударил, а из нее дух вон.
А помещик Энгельгардт, влюбленный в Смоленске в какую-то светлейшую княгиню, ехал с женой из Смоленска в Москву. Пошли ли они в вагон-ресторан, неизвестно, но при переходе на ходу поезда из вагона в вагон жена упала с площадки под поезд и была раздавлена. Когда ее нашли, в ее руке была зажата его запонка с куском манжеты. Историю замяли. А что делало дворянство и правительство, чтобы внести культуру в деревне?
У меня сохранились переписанные моей матерью, очевидно из газеты «Temps», которую она получала, следующие слова великого князя Николая Михайловича на конференции в Петергофе по поводу Конституции от 28 августа 1905 года[464]: «Où sont mérites de la noblesse? Elle a sucé les paysans jusqu’a la moelle sans leur donner la moindre culture. Tous les postes bien payés de l’état, la noblesse se les a appropriés pour apporter partout le désordre par sa négligeance. Ce sont les nobles qui sont cause de l’état actuel de l’Empire. Il n’etaient là que quand il s’agissait de recevoir des prébendes. Dans ces conditions on ne saurait vraiment parler d’un mérite de la noblesse»[465].
Я вспоминаю рассказ о помещице Мясоедовой, которая, обладая большими средствами, открыла школы, больницы, сама много делала для крестьян, читала им Евангелие, объясняла. Администрация (царская) закрыла школы и приказала прекратить чтения, якобы вносящие крамолу.
Теперь в колхозе и Серого из Дурновки заставят работать.
Но только одно теперь ясно: крестьянство не приняло колхозы. Без бунта, без восстаний – просто ушло из деревни, оставив в ней стариков и старух. И старухи стали уходить. В сельсовете, где жила Катина мать, было постановлено: всем, проработавшим меньше 25 дней в месяц, сбавлять пять трудодней в месяц. А где же старухе проработать весь месяц? Она и переехала в Белозерск к сыну и избу перевезла.
Я помню, читала сама в газете весной 1922 года: Ленин издал новый аграрный закон, по которому крестьяне могли выходить на отруба, положив в основу так называемый «Столыпинский закон», так было написано черным по белому[466]. А как крестьяне приветствовали этот закон, когда Столыпин проводил его в жизнь. «Мы свет увидели, людьми стали». Жизнь в общине смахивала на жизнь в коммунальной квартире – ссоры, дрязги, зависть. А теперь несчастных вселяют по несколько семей в большие дома, чтобы и воспоминание о самостоятельности исчезло.
До революции с помещиками происходило то же, что сейчас с крестьянами: молодежь уходила из деревни. Сельское хозяйство в центральной и северной части России требовало больших забот, доходов не давало.
Но что у Бунина бесподобно – это описание природы. Среди его истерических воплей по поводу революции как бриллианты рассыпаны картины весеннего неба, заката… так не припомнишь, но остается впечатление драгоценностей, высокого мастерства.
4 октября. Как-то зашла ко мне К.И. и рассказала будто бы действительно бывший факт. Эренбург и писательница-еврейка (я забыла фамилию) были у Сталина и говорили о гонениях на евреев, растущем антисемитизме. «Погромы есть? – спросил Сталин. – Погромов нет, ну и будьте довольны».
