Проиграв четыре партии подряд, неудачники сказали, что с них довольно. Данте объявил, что хочет пораньше лечь, Нестор предложил еще по стаканчику фернета и орешки. Рей заметил, что уже полночь. Они расплатились.
— Уж в любви нам дьявольски повезет! — сказал Нестор.
— Почему вам должно повезти? — спросил Джими. — Что вы проиграли, в том не карты виноваты.
— Оставьте нам хотя
— Поглядите на него, — призвал всех Аревало. — Куда девалось его знаменитое нахальство? Нет, недаром Новион утверждал, что одна только мысль о любви смягчает человека.
Вышли все вместе, но очень скоро разошлись в разные стороны, остался лишь Рей.
— Хочется размять ноги, — сказал он Видалю. — Я провожу тебя, Исидро, до дома. — И доверительно прибавил: — Прошу тебя, не думай, будто для меня единственное удовольствие в жизни — это развалиться в кресле и смотреть футбол по телевизору. Говорю это с полным уважением ко всем новинкам техники.
Видаль почувствовал, что эта последняя фраза вызвала в нем необъяснимое раздражение. Они шли рядом. Рей взял его под руку.
— Пройдемся еще немного, — сказал Рей. — Теперь проводи ты меня.
Пока шли, Видаль думал, что хотелось бы поскорей быть дома, в своей постели, и спать, спать.
— Эта ночь не такая холодная, — сказал он, чтобы о чем-то поговорить.
— Да, наступает, хоть и с опозданием, бабье лето после дня Святого Иоанна.
Странно, думал Видаль, что ночью — верно, эта пора для него благотворна — его не угнетает то, что в течение дня отравляло жизнь; люмбаго, например, почти его не мучает.
Когда подошли к булочной, он поспешно воскликнул:
— До завтра!
— Я провожу тебя до дома.
Впервые Видалю пришло на ум, что друг, возможно, хочет сообщить ему что-то важное. И еще он подумал, что, если Рей никак не решится высказаться, так и будут они ходить до утра. И он снова прервал молчание:
— Почему тебя вчера не было в лавке?
— Когда? Утром? Да это девочки выдумывают…
Несомненно, Рей поглощен мыслями о том, что необходимо что-то сказать, но боится. Видаль не был любопытен. С эгоизмом усталого человека он решил прекратить это хождение туда-сюда.
— До завтра, — сказал он и вошел в дом. Перед ним смутно мелькнуло мясистое лицо Рея, приоткрывшего рот.
Утром недомогание возобновилось. Видаль с трудом встал, вскипятил воду, оделся, выпил несколько порций мате. Пробуя те или иные движения, он внимательно прислушивался к боли. Подшучивая над собой, он сравнил свои действия с повадкой искусного игрока в труко, например Аревало (или Джими, когда он подражал Аревало), который изучает карты, с нарочитой медленностью знакомясь с общим раскладом. Вскоре он пришел к выводу, что боль вполне терпима и покамест не требует уколов или других расходов на аптеку. И тут он вспомнил, что теперь ему предстоит как мужчине преодолеть истинное испытание, притом тягчайшее: постирать свое белье. «И немедленно», — сказал он себе и, представив, как придется полоскать и выкручивать, согнувшись в три погибели, оробел, обозвал «мастодонтами» старые раковины в их доме, слишком широкие и глубокие. «Такие модели уже не выпускают, — возмутился он.
— Недаром говорят, что в прошлые времена люди были крупнее». Он собрал в узелок пару носков, трусы, сорочку, майку. Покачав головой, подбодрил себя: «Ничего не поделаешь. Пока не выплатят пенсию
— да еще вопрос, выплатят ли ее вообще, — я не могу отдавать белье в стирку. Антония на меня обозлится, как всегда, когда я не отдаю белье ее матери. Нет, пока мне не выплатят пенсию, эта роскошь и чужие услуги исключены. Да что же это я все сам с собой разговариваю!»
Донья Далмасия, мать Антонии, была самым известным человеком в их доме. Смолоду овдовев, за стиркой и глажкой (не переставая при этом шутить и петь) эта бравая женщина вырастила и выучила, сравнительно прилично одевая, восьмерых детей. Теперь, когда все они (кроме Антонии) уже обзавелись семьями и жили отдельно, донья Далмасия взяла к себе трех бледных девчушек, дочек своего сына, переживавшего трудные времена: в большом сердце сеньоры Далмасии места было вдоволь, а ее способность трудиться не знала границ. Однако с возрастом характер у нее изменился, проявились черты таившейся под спудом грубости, что дало повод людям, недавно поселившимся в их квартале, наделить ее прозвищем насмешливым, хотя и дружеским: Солдафон; в минуты гнева она не знала удержу — кто ее разозлит, подвергался известной опасности, но все также знали, что она быстро отходит и забывает обиды.
Направляясь в санузел, Видаль пробормотал: «Хоть бы никого не встретить! Здесь ведь считают даже, сколько раз в уборную сходишь». Ну конечно, он там застал Нелиду за стиркой и Фабера.
— Я тут объяснял сеньорите, — сказал Фабер, — что виноваты не только те, кто стар и немощен. Виноваты также те, кто науськивает.
— Вы поверите, дон Исидро? Антония на меня осерчала.
— Не может быть, — удивился Видаль.
— Не может быть? Вы ее не знаете. Сеньор Фабер не сделал мне ничего плохого, а она желает, чтобы я обращалась с ним как с собакой.
