— Я побуду с тобой, — сказал Видаль. — Как это случилось?
Тоном человека, повторяющего все то же объяснение, Маделон ответила:
— Бедный папочка ехал домой на своей машине по Лас-Эрас и, когда подъехал к улице Пуэйрредон…
— Как ты сказала?
Ему показалось, либо Маделон из-за траурной обстановки говорит слишком тихо, либо он стал плохо слышать.
— Подъезжая к улице Пуэйрредон, он увидел красный свет. Он дождался зеленого и хотел было ехать дальше, как тут это случилось.
— Как это было? — опять спросил Видаль.
Женщина снова принялась объяснять, но добрую половину ее слов ему не удавалось расслышать. Он подумал, что нынче люди стали говорить невнятно, почти не раскрывая рта, отвернувшись в сторону. Немного смущенный, он шепнул соседу слева:
— Девушка еле говорит…
— Какая девушка?
Маделон на миг спохватилась и четко выговорила:
— Угито только что ушел.
— Угито? — переспросил озадаченный Видаль.
— Да, Угито, — повторила она. — Угито Больоло.
— Буян? Мы встретились, и он со мной не поздоровался.
— Очень странно. Наверно, не заметил тебя.
— Заметил. А прежде был сама любезность.
— Почему бы он не стал с тобой здороваться?
— Он был любезен, чтобы надо мной подшутить. Подшутили сперва над ним, и он в отместку решил подшутить надо мной.
— Как это над ним подшутили?
— Как надо мной. Из-за вставных челюстей. Ты не заметила?
Он широко улыбнулся. Перед женщинами он обычно форсил, но бывали исключения.
Когда глаза у него уже слипались, вошел в помещение тот самый тип в трауре, который стоял у входа, и в комнате началось движение. Видаль с тревогой понял, что, если Маделон попросит проводить ее на кладбище, пропал его дневной отдых. Мигом он отошел в сторону, как человек, который кого-то ищет, чтобы о чем-то переговорить. Подойдя к порогу, подавил в себе искушение обернуться и, выскользнув на улицу, поспешил домой.
День был такой холодный, что под одеялом и пончо и то было неуютно. Видаль накинул поверх них пальто. Ему подумалось, что, похоже, пришла для него пора внезапных приступов неврастении — вид постели, накрытой коричневым пальто с пятнами и потертыми местами, повергал его в уныние.
В последние годы часок отдыха заметно его освежал. Видаль вспоминал времена, когда он, бывало, вставал в дурном настроении, со смутным недовольством. А теперь после сиесты он чувствовал себя помолодевшим, как после бритья. Зато ночи ждал со страхом: поспишь несколько часов и просыпаешься — дурная привычка, а там уж и бессонница с печальными мыслями.
Проспал он с полчаса. А ставя согреть воду для мате, подумал, что жизнь человека, как она ни коротка, вмещает жизнь двух, а то и трех разных людей; в том, что касается мате, он когда-то был человеком, любившим только горький мате, потом стал человеком вовсе от него отказавшимся, потому что мате ему вредил, а теперь он стал ярым приверженцем сладкого мате. Только принялся он за первый мате, как пришел Джими. Что и говорить, от холода лицо Джими с острым носом и усиками еще больше смахивало на лисью мордочку. О Джими, у которого ум сочетался с почти звериной интуицией, шла слава, что он обычно приходит в гости, когда его друзья садятся за стол. Джими решительно схватил правой рукой булочку грубого помола, а левой прикрыл рогалики. Видалю стало досадно, но лишь на миг — он тут же утешил себя мыслью, что такие покупки, сделанные в некоем порыве ребяческого желания отсрочить момент капитуляции, приводили обычно ко всяким неприятностям для его пищеварения.
Отсосав пенку мате — что всегда было знаком вежливости, а теперь стало предосторожностью, — Видаль, наливая другу напиток, спросил:
— Где совершают бдение?
— Над кем? — спросил Джими, как бы не понимая.
Вид у него был не столько недоумевающий, сколько озабоченный, какой бывает у играющих в труко. Видаль, не теряя терпения, пояснил:
— Над газетчиком.
— Веселенькая тема!
— Но ты подумай, как его убили! Существует же долг солидарности.
— Лучше не привлекать к себе внимания.
— А долг солидарности?
— Это дело второстепенное.
— А что же первостепенное? — спросил Видаль с легким раздражением.
— Что первостепенное? Да у тебя какая-то мания присутствовать на всех бдениях и похоронах! В известном возрасте люди готовы учредить клуб на кладбище.
— Хочешь, я тебе кое-что скажу? Я сбежал от Губерманов, чтобы не быть на похоронах.
— Это ничего не доказывает. Тебе, наверно, захотелось вздремнуть.
Видаль промолчал. Притворяться перед Джими было бессмысленно, и он, хлопнув друга по плечу, сказал:
— Признаться тебе? Нынче утром я проснулся оттого, что мне не терпелось узнать, где совершается бдение.
— Нетерпение — это особь статья, — неумолимо отметил Джими.
— Особь статья?
— Нетерпение и раздражительность — они всегда при нас. Не веришь, подумай об этой войне.
— Какой войне?
Но Джими, будто он еще и оглох, опять начал:
— В известном возрасте…
— От этих слов меня уже тошнит, — предупредил его Видаль.
— Меня тоже. Однако я не отрицаю, что в известном возрасте у нас слабеет самоконтроль.
— Какой еще самоконтроль?
Джими, не слушая его, продолжал:
