— Уровень реки сильно упал, правда?
— Как и всегда в засуху. — Он пожал плечами. — Нечему удивляться…
— Так распустите заодно слух, что на высоте Обезьяньего Дворца, в иле, обнажившемся на отступившем берегу реки, нашли двух мертвых молодых девушек. Обе были жестоко искусаны, а следы указывают на то, что это были человеческие зубы.
Шон присвистнул.
— Так и сделаем, если желаешь.
— Перед смертью их, разумеется, обесчестили, — добавил я. — Двух девственниц, таких юных, что они едва в этом году вышли из детских лет. Мать одной из них повесилась от отчаяния, когда увидела тело дочери…
— Уверяю тебя, город будет рыдать горькими слезами по этим бедным девушкам, хотя их никогда и не существовало, — с улыбкой пообещал Людвиг.
Мы оба ведь прекрасно помнили, что правдивые сведения о том, что архидьякон не только любит женщин, но и любит слишком сильно кусать их во время любовных утех, уже и раньше повторялись в городе.
— Дискредитируйте противника, подрывайте его доброе имя и в подходящий момент бросьте его на растерзание презрению соотечественников, — с улыбкой произнес я, цитируя какое-то известное мне произведение, автор и название которого, однако, ускользнули из моей памяти.
— Весьма справедливо, — скривив губы, отозвался Шон. — Именно так и следует поступать.
Со смерти ратмана Цолля минуло два дня, и пока что в деле дальнейших процессов не происходило ничего, что могло бы меня заинтересовать. Я подозревал, что арестованных девок обучают новым показаниям, и был в ярости, что тонги не выполнили моего приказа и не убили этих женщин. Что ж, возможно, устранение Цолля и было шагом логичным и правильным с точки зрения интересов города, но ведь избавление от потаскух, которые тут же выберут себе очередную жертву (или, скорее, эта жертва будет им выбрана и подсказана людьми архидьякона), было бы действием во всех отношениях более полезным.
То, что Касси пока замолчал, разумеется, не означало, что мы могли сидеть сложа руки. Мы принимали донесения, отдавали распоряжения, а также патрулировали улицы, выискивая не столько очаги ереси, сколько просто места и людей, которые могли бы нанести вред городу, как это едва не случилось в случае трагически погибшего и незабвенного каноника Шпайхеля. Сказать, что бродяжничество по закоулкам этой хлебной печи (а может, даже и доменной!), каковой был Вейльбург, доставляло мне удовольствие, было бы, конечно, грубой и бесстыдной ложью. Я просто старался не показывать всем вокруг, сколь великую неприятность доставляет мне необходимость покидать наш дом.
Во время одной из таких прогулок по городу со мной приключилась история отчасти жалкая, отчасти трагическая, а отчасти даже забавная, о которой, пожалуй, стоит упомянуть, дабы показать, как далеко заходили глупость и безумие. Впрочем, всегда ли люди были такими тупицами, или же это жара и эпидемия разожгли их тупоумие, словно сухую труху, брошенную в огонь, — сказать по совести, трудно. Как бы то ни было, все дело началось с того, что, направляясь к аптеке Баума, я вдруг услышал зычный голос.
— Господин инквизитор!
Я обернулся. Я увидел, что меня зовет городской стражник, которого я знал в лицо. Это был юноша огромного роста и, как указывало не слишком сообразительное выражение лица, скорее всего, небольшого ума. При всем при том он был еще очень молод, у него даже не было щетины на щеках, лишь пушок кое-где, свидетельствовавший о том, что он усердно пытается отрастить бороду, которая придала бы его лицу серьезности.
— Господин инквизитор, дозвольте, ваша милость, — крикнул он еще раз, на сей раз стараясь вплести в свой могучий голос нотку смиренной просьбы.
Меня заинтересовало, чего может хотеть этот человек, а также почему он зовет меня от ворот, а не подбежит сам, как того требовало бы почтение. Я знал, что он должен осознавать пропасть, что нас разделяет, а значит, на месте его удерживала не глупость или пренебрежение, а служебный долг.
— Что же случилось? — спросил я, подойдя.
— Покорнейше прошу вашу милость о прощении, — молвил он, склонив голову. — Но мне велели здесь стоять и ни на шаг не сдвигаться, покуда не придет офицер, а офицера как не было, так и нет. Я один остался…
— И чем же я могу тебе помочь? — прервал я его.
— У нас тут мертвая женщина, — поспешно объяснил он, словно боясь, что я намереваюсь уйти, а слова о трупе побудят меня остаться.
— Печальное дело. — Я пожал плечами. — В городе умирает все больше людей. Воля Божья.
— Только что-то мне кажется, что она не от кашлюхи умерла. — Он тряхнул косматой головой. — И потому мой товарищ, один такой Дитрих, побежал за офицером. Ну а нет ни Дитриха, ни офицера, а я тут жду как дурак…
— И какое я к этому имею отношение?
— Может, вы бы, с вашего позволения, расследовали, что случилось? Ведь Святой Официум всегда все знает, — добавил он, глядя на меня с хитро-льстивым видом.
