Я всегда говорил, что на свете много людей, коим страх придает особое красноречие, и инквизиторская практика подтверждала это весьма часто наглядными наблюдениями. Я, однако, не успел ничего ответить на это упакованное в красивую коробочку наглое предложение взятки, как мы услышали грохот входной двери, тяжелый топот на лестнице и проклятия, произносимые зычным и яростным голосом, на которые кто-то боязливо отвечал сдавленным шепотом.
— Хорст Гайгер, — объяснил стражник. — Наш офицер, значится, — добавил он.
И тотчас же упомянутый Хорст Гайгер с грохотом подбитых сапог вошел в кухню, где мы все стояли. Это был мужчина могучий, пузатый, с лицом, смятым, как невыделанная кожа, а сейчас красным от напряжения и злости. Глаза у него были синие, волосы длинные и сальные, а вокруг него распространялся смрад хмельного, особенно усиливавшийся при каждом его сопении и вздохе. Он остановился, оглядел комнату, меня почти полностью обойдя взглядом, а дольше задержав его на коленопреклоненном мужчине и держащем его стражнике.
— Клянусь гвоздями и терниями! — прорычал он наконец в ярости. — Клянусь отрубленной головой Тиберия, что здесь вообще творится?!
— Позвольте, я объясню… — вежливо начал я, но не успел ничего добавить, потому что Гайгер быстро повернул лицо в мою сторону.
— А вы еще кто такой, клянусь выпотрошенными кишками Ирода? — прорычал он.
— Это господин Маддердин, инквизитор, — громко и с явным удовлетворением объяснил молодой стражник, прежде чем я сам успел ответить.
Офицер быстро заморгал и тряхнул головой.
— Инквизитор? Вы инквизитор? — спросил он уже неуверенным голосом.
Он обвел беспокойным взглядом комнату, словно ожидая, что кто-то или что-то в ней поможет ему в ситуации, в которой он оказался, и подскажет, что ему, собственно, делать дальше.
— Ах, да, — произнес он наконец уже спокойно и вытер тыльной стороной ладони потный лоб. — Да, да, это хорошо. А что вы, собственно, здесь делаете? — спросил он. — С вашего позволения, господин инквизитор, если можно спросить, — быстро добавил он.
— Благодаря вашему подчиненному, — я движением головы указал на стражника, — я наткнулся на женоубийцу. А что с ним делать дальше — это уже ваше дело, а потом и суда.
— Я не женоубийца, клянусь мечом Господним! — застонал хозяин, но стражник влепил ему ладонью по уху, и тот тут же умолк.
— Женоубийца, — повторил офицер, а потом снова тряхнул головой и тут же зашипел от боли, потому что, видно, его похмельная черепушка не желала сносить подобного обращения. — А из чего вы это заключаете, если позволено будет узнать?
— Из перерезанного горла его жены, — ответил я.
— Это она сделала, она сама! Она не могла больше выносить кашель! — закричал убийца. — Вы сами знаете, каково сейчас в нашем городе, как люди неимоверно страдают!
Офицер почесал в затылке и посмотрел в его сторону.
— Это уж дознователь с вами выяснит, — решил он. — Ну ладно, забираем его в темницу.
Он приблизился на шаг к плачущему теперь мужчине, который, рыдая, размазывал слезы по щекам.
— Не пытайся буянить или бежать, — предостерег он. — Потому что я сегодня в скверном настроении. В застенки ты пойдешь в любом случае, но от тебя зависит, окажешься ли ты там в целости и сохранности.
Это были как раз весьма разумные слова, и действительно, это предостережение могло избавить всех от многих хлопот, а арестованного — от многих неприятностей.
Дальше все пошло так, как и должно было пойти, и убийца вместе со стражниками спустились к выходу из дома. Гайгер еще обратился к моему стражнику.
— Останься здесь, малый, и карауль, — приказал он. — Кто-то должен прийти за телом. — Затем он погрозил ему пальцем. — И чтобы дом никто не разворовал, пока нас не будет.
Гайгеру, разумеется, было не до сохранности имущества горожанина, который и так уже был лишь живым, ходячим, а в данный момент жалобно плачущим трупом. Дело было в том, что он, вероятно, сам положил глаз на какую-нибудь утварь из дома убийцы, а если бы не оставил никого на страже, соседи растащили бы все, прежде чем он успел бы вернуться. Так вышло, что мы снова остались вдвоем.
— Ты хорошо справился, парень, — похвалил я его. — Если бы не ты, то кто знает, не ушел ли бы убийца от наказания.
— Да как же так можно? — вздохнул он. — Собственную жену…
Я улыбнулся уголком губ.
— Подрастешь — поймешь, — молвил я. — Меня, однако, всегда удивляет, почему люди порой бывают такими идиотами, что им даже не хочется соблюсти приличия, когда они совершают преступление? Что, казалось бы, они даже не повторили вслух оправданий, которые собираются использовать. Ибо если бы они это сделали, то, пожалуй, даже они сами, несмотря на умственную тупость, поняли бы, насколько у них нет шансов кого-либо убедить своими лживыми речами. — Я пожал плечами.
Этот монолог я произнес скорее для себя самого, чем для него, но парень усердно закивал головой.
