— Ах, господин инквизитор, — произнес он с благоговейным почтением, — как бы я хотел быть таким, как вы. — Он сложил молитвенно ладони. — Но что делать? — Теперь он вздохнул и беспомощно развел руками, а лицо его омрачилось печалью. — Может, я и глуп, но не настолько, чтобы не понимать, что я слишком глуп для инквизитора, и что порог этот для меня слишком высок.
Это было довольно ловко сказано, и видно было, что ум стражника, может, и не мчался, словно сани по льду, но и не вяз, как телега в болоте. Я похлопал его кончиками пальцев по плечу.
— Господу Богу и Святому Официуму можно служить не только будучи служителем Инквизиции, — объяснил я. — Бог в своей мудрости избирает для нас, людей, множество путей, на которых мы можем Ему достойно послужить. Я уверен, что и для тебя будет избрана верная стезя.
Он посмотрел на меня с явной благодарностью во взгляде.
— Вы и вправду так думаете? Что я на что-нибудь сгожусь?
Я слегка улыбнулся.
— Лишь Бог видит и знает будущее, — ответил я. — Но, видя твое искреннее рвение послужить, быть может, в своей милости Он откроет пред тобой путь, дабы ты мог с пользой для всех достичь того, о чем мечтаешь.
У Инквизиториума, разумеется, были свои осведомители. Одни получали плату, другие были повязаны страхом, третьи же помогали нам из искреннего рвения выслужиться перед столь могущественной организацией, какую мы представляли. Иные же, как я полагаю, охотно с нами беседовали, ибо просто желали, чтобы кто-то их внимательно выслушал. Они не хотели ни денег, ни услуг, а лишь выпить стаканчик вина да поболтать. А может, кто знает, они надеялись, что такое знакомство когда-нибудь им зачтется, и, случись что, инквизитор воскликнет: «Эй, эй, оставьте его в покое, это мой знакомец, мы не раз с ним беседовали». Если они и впрямь так полагали, то совершали ошибку в расчетах, ибо инквизиторов учили обращаться одинаково как с чужими, так и с друзьями, как с богатыми, так и с бедными, как с женщинами, так и с мужчинами. Можно сказать, что в нашем полном неравенства мире мы должны были быть теми, кто относится ко всем людям как к равным. Ибо так уж повелось под инквизиторским солнцем, что на костре всякий сгорал одинаково: бедный и богатый, старый и молодой, женщина и мужчина, сторонник популяров и союзник оптиматов. Перед мощью очищающего огня каждый оставался лишь тем, чем был от рождения: грешником. Так что, как я уже упоминал, расчет на знакомство с инквизитором был ненадежным вложением, хотя, не будем себя обманывать, мои дорогие, инквизиторы были всего лишь людьми, со всеми пороками и добродетелями нашего рода. Посему, разумеется, случалось, что некоторые из нас на ближних, им милых и знакомых, взирали более благосклонно, иные же, в свою очередь, благосклоннее смотрели на богачей с тугим кошельком, особенно когда те сочетали состоятельность с искренним рвением поделиться его тяжестью.
Но вернемся в корчму. Мужчина, что подсел ко мне и Людвигу, был средних лет, среднего роста и одет средне зажиточно. Словом, выглядел он как обычный горожанин, что живет спокойно и умрет столь же спокойно, и что вскоре после его смерти даже близкие знакомые с трудом вспомнят, кем он был и чем занимался.
— Что там слышно в народе нашем? — дружелюбно спросил я и наполнил его кружку вином до краев. — О чем нынче больше и охотнее всего болтают?
— О чем же еще, как не о кашлюхе? — Он пожал плечами.
Но глаза его при этом как-то так блеснули, что я был уверен: у него для нас припасена особая история, и у него язык чешется, чтобы поскорее ее рассказать.
— Это известно, — вставил Людвиг. — Теперь людишки все время, вместо того чтобы поговорить о том о сем, только и толкуют что о болезни. А ты уже болел? А твои болели? — начал он допытываться театрально писклявым, назойливым голосом. — А что сделаешь, если заболеют? А знаешь, может, какое верное лекарство? А…
— Ничего удивительного, что говорят о том, что их гнетет и мучает, и чего они боятся, — прервал я его. — Может, такие разговоры просто примиряют их со страхом…
— О, это уж точно помогает. — Людвиг поднял палец. — Почти так же, как разговор о льве, который как раз выламывает прутья клетки.
Я махнул рукой.
— А чего бы ты хотел, чтобы они делали? — спросил я. — Они не могут жить так, как жили до сих пор, раз видят, что люди вокруг них постоянно умирают…
Горожанин, что к нам подсел и теперь внимательно нас слушал, вдруг решил вмешаться в разговор.
— Ваша инквизиторская милость справедливо заметили, что люди все время говорят о новых, чудесных способах излечиться от кашлюхи, либо же предотвратить ее заражение.
— Ого, так мы уже знаем, что у тебя для нас есть интересного. — Я улыбнулся. — Новая панацея.
— То есть как, с вашего позволения? — Он сощурил глаза.
— Новое чудодейственное лекарство, — объяснил я. — Разве не об этом ты жаждешь нам поведать?
Горожанин развел руками.
— Вы, господин инквизитор, читаете людей, словно в открытую книгу, — сказал он с пафосом и улыбнулся очень широко.
Я снова щедро подлил ему хмельного.
