Я высунулся из окна, чтобы посмотреть, не увижу ли я каким-то чудом во дворе Касси, который, быть может, с развевающимися волосами и окровавленным мечом в руке обороняется с остатками своих подчинённых от превосходящей орды врагов, но, разумеется, перед дворцом уже ничего интересного не происходило. Кто хотел сбежать — сбежал, кого убили — тот лежал мёртвый, а кто победил в бою — тот сразу после виктории побежал внутрь и занялся грабежом. Из окна не было видно горящей конюшни, но дым я чувствовал более чем отчётливо — он так щипал глаза, что они начинали слезиться.
Что тут долго говорить, я был подавлен и одновременно огорчён тем, что мне не удалось довести счёты с архидьяконом до конца. И, верите ли, милые мои, но мне помогла, как сказали бы древние греки, рука Судьбы, а я знал, что надо мной сжалился сам Господь Всемогущий. Ибо вот, в коридоре я чуть не налетел на графа Скальцу.
Граф был переодет в простую мещанскую одежду, волосы его были всклокочены, а лицо — грязно, и никто бы не узнал в нём ватиканского вельможу. Прежде чем Скальца успел хоть что-то предпринять, я схватил его за шиворот и со всей силы ударил головой о стену. Слава Богу, что я его не убил, ибо, наверное, уревелся бы до смерти при мысли, что упустил такой шанс раздобыть сведения. Но сотрясение основательно его оглушило, и мне пришлось вонзить кинжал ему в ладонь, чтобы немного его освежить и привести в чувство.
Взгляд у Скальцы ещё мгновение был мутным, но затем он сфокусировался на мне. По лицу дворянина пробежала быстрая гримаса, и я понял, что он в достаточном сознании, чтобы меня узнать.
— Где Касси? — спросил я.
Он не ответил. А поскольку у меня не было времени ни на дискуссии, ни на долгие уговоры, на сей раз я вонзил кинжал ему в ладонь так глубоко, что проткнул её насквозь. Он взвыл, а я провернул лезвие в ране, и он взвыл ещё громче.
— Где Касси? — холодно повторил я.
Он ничего не ответил, лишь мучительно стонал, поэтому я выдернул кинжал из раны в его ладони и вонзил его остриё графу в промежность. Что ж, может, слово «вонзил» в данном случае слишком сильно, но и слово «уколол» кажется мне слабоватым. В любом случае, я не хотел смертельно ранить Скальцу, а лишь поразить его в место не только чрезвычайно болезненное, но и весьма ценное, ибо к этим органам каждый мужчина необычайно привязан и с огромным страхом думает о том, что может их когда-либо лишиться.
— Я отрежу тебе яйца и хер, а потом ими же тебя и накормлю, — ледяным тоном пообещал я ему. — Ты действительно считаешь, что Касси стоит такого самопожертвования?
Представьте себе, милые мои, этот человек по-прежнему молчал, лишь стонал и съёживался.
Либо он ничего не знал, либо был необычайно предан архидьякону Касси. В первом случае я мог лишь посочувствовать его великому невезению, во втором — знал, что рано или поздно его сломаю.
Всякий, кто знаком с моей жизнью и деяниями, знает, с каким огромным нежеланием я прибегаю к грубой силе, куда больше ценя риторические способности, позволяющие убедить другого человека добрым и разумным словом и склонить его к сотрудничеству. Но здесь и сейчас у меня просто не было на это времени. Поэтому я обхватил шею Скальцы левой рукой и очень крепко сжал кольцо этого захвата, а кинжалом, что был у меня в правой руке, я выколол ему глаз.
Что я могу ещё сказать? Потеря одного глаза достаточно неприятна, а когда тот, кто тебе это сделал, угрожает, что через мгновение лишит тебя и второго, то, уверяю вас, вы будете готовы на далеко идущие уступки, лишь бы до конца жизни не погрузиться в мир тьмы. Так что оказалось, что граф прекрасно усвоил первый преподанный ему урок и не собирался получать следующий.
Рыдая и стеная, он заверил, что проводит меня в укрытие Касси, и, признаюсь, на сей раз я поверил в искренность его намерений. На всякий случай я связал ему руки за спиной его же собственным поясом и велел идти вперёд.
— Если ты меня обманешь, я выколю тебе второй глаз, — пообещал я. — Клянусь гневом Господа нашего.
Касси, весьма разумно, укрылся не в дворцовых покоях и даже не в комнатах для прислуги, а в хозяйственных помещениях. Он справедливо рассудил не выбирать ни кухню, ни прачечную, где можно было поживиться множеством ценных вещей, а значит, куда непременно должны были заглянуть грабящие дворец вейльбуржцы. Он выбрал чердак. Любой грабитель, которому вообще вздумалось бы подняться на этот чердак, немедленно бы развернулся и ушёл. Ибо если в кухне и кладовой можно было найти отменную утварь и запасы еды да напитков, если в прачечной можно было украсть дорогое бельё и одежду, то на чердаке обретались в основном старый хлам да паутина. Укрытие, таким образом, казалось надёжным — при условии, что никто не выдаст того, кто очень хочет тебя изловить, где ты прячешься.
