Однако это был еще далеко не конец. Войска князя-епископа, доселе довольствовавшиеся лишь строгим надзором за соблюдением карантина, теперь ринулись на город штурмом. И с великими и болезненными для себя потерями были отбиты горожанами, кои прекрасно осознавали, что месть Его Высокопреосвященства за смерть архидиакона может оказаться для Вейльбурга и его жителей смертельно суровой. И вот эта, уже настоящая война между епископом и Вейльбургом, должно быть, переполнила чашу горечи и чашу терпения имперских властей, ибо несколько дней спустя в город в качестве миротворцев вошли имперские войска, а вместе с ними вернулись и инквизиторы, что я сам приветствовал с огромным облегчением, ибо сыт был по горло бременем ответственности и принятием решений. Мучила меня и совесть за то, что втянул своих товарищей в битву, и сразу после нее я так говорил Людвигу Шону:
— Ты из-за меня лишился трех пальцев.
Людвиг широко улыбнулся и пренебрежительно махнул здоровой рукой.
— И впрямь, что за глупая потеря? Да еще и под самый конец нашего славного приключения! И жаль, что тебя не было и ты не видел, что я сотворил с тем, кто меня так «прооперировал», — ядовито рассмеялся Людвиг. — Но скажу тебе, Мордимер, — продолжил он уже серьезным тоном, — совсем недавно я осознал, что эти пальцы никогда не служили мне для чего-либо важного. Так что можно считать, потеря совсем невелика. Ибо скажи сам: разве тремя пальцами левой руки ты когда-либо делал что-то настолько существенное, чтобы их отсутствие изменило твою жизнь?
Вот такими они были парнями! Кровь от крови и кость от кости. Тем не менее я опасался, как бы участие в этой вейльбургской заварухе не сказалось дурно на их дальнейшей карьере в Святом Официуме, а потому в отчете, который мне пришлось составить (весьма длинном и подробном), я всячески приуменьшил их роль, взяв на себя полную ответственность за принятые решения. А затем, как я и ожидал, получил приказ явиться в Кобленц, назначение же в Вейльбург было временно приостановлено. Впрочем, я был уверен, что эта «временность» — лишь на краткий миг, и в Вейльбург я уже не вернусь, по крайней мере, в качестве инквизитора. Однако, прежде чем покинуть город, мне еще представился случай познакомиться с братом покойного Йонатана Баума.
Корнелиус Баум был до того похож на своего брата, что, увидь я их стоящими рядом, непременно бы заключил, что они близкие родственники. Разница была лишь в том, что у Корнелиуса морщин было несколько больше, волосы тронуты сединой, взгляд острее, а уголки губ опущены, словно застывшие в неприязни к миру и его обитателям.
— Присаживайтесь, прошу вас, мастер инквизитор, — любезно пригласил он и указал мне на кресло, после чего сел напротив.
Голос старшего из братьев Баумов был почти обманчиво похож на голос младшего. Быть может, лишь немного более матовый и приглушенный, словно Корнелиусу в жизни пришлось столкнуться с невзгодами, неведомыми Йонатану, отчего и тембр его приобрел более мрачное звучание. Он взглянул на меня с удрученным видом.
— Благодарю вас за то, что, как я слышал, избавили моего брата от неприятностей сразу по его прибытии в город. Это очень благородно с вашей стороны, — молвил он.
— Инквизиторы существуют для того, чтобы сражаться с ересью и демонами, а не участвовать в интригах между купцами или ремесленными цехами, — отрезал я.
Он глубоко вздохнул.
— Эх, — махнул он рукой. — Повсюду людская зависть, и повсюду надобно защищаться от злых языков и дурного глаза. Не желаете ли вина?
Я покачал головой.
— Я не отниму у вас много времени, — сказал я. — Я пришел лишь для того, чтобы исполнить последнюю волю вашего брата…
— Да-а-а? — спросил он с внезапной подозрительностью в голосе. — И что же такое Йонатан себе удумал и пожелал?
Я гадал, какая мысль первой промелькнула в голове старшего Баума, и был уверен: он опасался, что кто-то попытается выманить у него пожертвования или займы, либо станет уверять, будто Йонатан перед смертью что-то обещал. Что ж, в нашем не самом лучшем из миров подозрения эти, без сомнения, были оправданы жизненным опытом. К тому же, как я догадывался, смерть брата и разорение его аптеки и так обернулись для Корнелиуса Баума не только душевной горечью, но и ощутимым финансовым уроном.
Я потянулся за книгой, извлек ее и положил на стол. И возложил на нее ладони.
— Ваш брат просил, чтобы я передал в ваши собственные руки его записки, идеи и научные гипотезы. Он говорил, что вы достаточно способны и разумны, дабы развить их на благо всего человечества.
Корнелиус Баум взглянул на книгу, кивнул, затем перевел взгляд на меня.
— Мы всего лишь аптекари, мастер Маддердин, — произнес он с серьезностью и грустью. — Мы растираем кремы и мази, варим эликсиры, смешиваем ликеры… — Он встряхнул головой. — Мы не спасители мира. Мы простые люди, а не люди, подобные богам…
Я подвинул книгу в его сторону.
