И вдруг мой взгляд зацепился за что-то. Маленький, на первый взгляд совершенно незначительный донос, написанный, судя по содержанию, разгневанным соседом.
— Смотри, Людвиг, — постучал я пальцем.
— Боже мой, — сказал он, прочитав. — Я мельком заметил жалобу на вонючие кошачьи испражнения и пробежал глазами дальше…
— Спешил, вот и неудивительно, — отозвался я.
Затем я положил открытую ладонь на бумаги.
— Хайнрих внизу, верно?
— Да.
— Пусть немедленно бежит туда и проверит, живёт ли ещё та женщина. А если да, пусть тут же пришлёт к нам паренька с вестью.
— Дайте мне точку опоры, и я переверну каноника Шпайхеля, — объявил Людвиг с широкой улыбкой.
Я ответил ему улыбкой, но затем сказал:
— Не будем хвалить день до заката.
Шон сбежал в трапезную, а я, спустившись по лестнице, направился прямо к выходным дверям. Когда я их открыл, меня обдало жаром с улицы, будто я распахнул хлебную печь. Только вот наша улица пахла отнюдь не свежим хлебом.
— Эта жара меня убьёт, — пробормотал я.
Хайнрих промчался мимо меня быстрым шагом, хитро и довольно улыбаясь, а Шон вышел вперёд, оглядел улицу и пожал плечами.
— Жарковато, признаю без спора, — заявил он. — Но не так, чтобы с этим нельзя было жить. Просто ты, Мордимер, не любишь жару и особенно к ней чувствителен.
Когда мы вышли на улицу, я заметил бегущего в панике человека, прижимающего к груди какую-то суму, а за ним — несколько преследователей. Беглецу не повезло: он споткнулся о торчащий камень и с такой силой рухнул на землю, что я даже поморщился. Из его сумы высыпались ягоды смородины, и преследователи, уже не обращая внимания на того, кого гнали, кинулись собирать и пожирать эти ягоды. Попутно они орали друг на друга, а затем и вовсе подрались.
— Во имя меча Господня, что здесь творится? — спросил я скорее себя, чем кого-то ещё, но рядом стоял стражник, и он повернулся ко мне.
— Смородина, господин инквизитор, смородина, — ответил он с уважением.
— Вижу, что украли у человека ягоды и пожирают их, но почему, во имя гвоздей и терний?
— Вы ничего не знаете? — Он широко распахнул глаза.
Я посмотрел на него молча и тяжёлым взглядом.
— Сейчас объясню, сейчас объясню, — поспешно пообещал он. — Весь город знает, господин инквизитор, что смородина лучше всего лечит кашлюху! Поверите?
— Нет, не поверю, — отрезал я. — Продолжай.
— С вчерашнего дня, говорю вам, весь город с ума сошёл. Все только и скупают смородину. — Он покачал головой. — А эти, — он кивнул подбородком на улицу, — глупцы, — добавил с презрением.
— А ты что? — удивился я. — Не поверил в целебную силу смородины?
— Господин Маддердин, посмотрите сами, — он указал рукой на человека, всё ещё лежавшего на мостовой и отчаянно рыдавшего. — Какие он нёс ягоды, заметили?
Он не стал ждать моего ответа и сам ответил:
— Красные! А какие лечат кашлюху? Только чёрные, никакие другие!
— Ну да, теперь ясно, — кивнул я. — Действительно, кретины.
Людвиг, до того молчавший рядом, лишь слегка улыбнулся.
— Пойдём, прошу, — сказал он.
И, не продолжая беседы и не размышляя ни о целебной силе чёрной смородины, ни о человеческой глупости и легковерии, мы быстрым шагом двинулись дальше. Если миссия Хайнриха провалится, мы найдём другие способы убеждения, кроме того, что задумали сейчас. Но я был настроен оптимистично, полагая, что всё сложится к общей выгоде. Даже к выгоде самого каноника. Ведь мы не собирались его обижать, а лишь убедить стать нашим верным другом. Мы, инквизиторы, — наблюдатели и искатели. Мы смотрим на людей и ищем, чего они боятся и что любят. А когда приходит нужный момент, первое мы им даём, а второе отнимаем.
Каноник Шпайхель, красноречивый проповедник, был мужчиной средних лет, высоким и широкоплечим. У него была крупная голова и квадратная челюсть, выдающая сильный характер, волосы, ровно подстриженные над бровями, и пышные бакенбарды. В его лице взгляд притягивали глубоко посаженные, проницательные глаза. По стати Шпайхель больше походил на воина, чем на священника, хотя одевался он с барской пышностью. Мы застали его, когда он, облачённый в бархат, протягивал ногу одному из своих викариев, а тот старательно застёгивал серебряные пряжки на его сапоге. Когда мы переступили порог, каноник бросил на нас суровый взгляд поверх книги, которой он коротал время, пока викарий возился с его обувью.
— Инквизиторы, — произнёс он голосом, лишённым всякого почтения. — Что привело представителей Святого Официума в мои скромные покои?
— Горячая просьба о помощи, которую вы, господин каноник, могли бы нам оказать, — ответил я учтиво и мягко.
— Помощь? И чем же я, скромный труженик слова Божьего, — при этих словах он возвёл очи к потолку, — могу помочь столь великой и почтенной институции?
— Говоря «нам», я имел в виду не Инквизицию или её служителей, а жителей нашего города, столь тяжко поражённых гневом Божьим, — пояснил я. — Это им вы можете помочь…
