— …если она будет вам перечить, — закончил Вебер.
Я колебался. Мне было жаль эту девушку, хотя она сама была виновата в своих бедах. Но, надо признать, за глупую ошибку ей грозила слишком высокая цена. Никто не заслуживал жестокости Касси. К тому же был ещё один довод. Разве не разозлило бы волка, если вырвать добычу прямо из-под его носа? Я улыбнулся про себя. Поиграть на нервах Касси могло быть весьма забавно. А заодно я совершу доброе дело. И даже два добрых дела.
— Слушай, девочка, — сказал я очень серьёзно. — Я приму тебя под свою защиту только ради твоего опекуна. Но ты должна поклясться на кресте, — я указал на стоящий на столе крест, — на страдания и славу Господа нашего, что будешь беспрекословно меня слушаться. Если начнёшь своевольничать, я вышвырну тебя на улицу, и пусть там тебя найдут головорезы Касси и сделают с тобой всё, что пожелают. Поняла?
Её губы задрожали, но, прежде чем она успела что-то сказать, заговорил Вебер:
— Кинга, умоляю тебя, я не смогу тебя спасти…
Быть может, её тронула пронзительная печаль в его голосе, потому что она склонила голову, подошла к столу и положила пальцы на крест.
— Клянусь, что буду вам послушна, — тихо пообещала она. — Если вы будете ко мне добры, — поспешно добавила она. — И если правда будет на вашей стороне.
— Лучшей клятвы, похоже, нам не дождаться, — заметил я, пожав плечами, и посмотрел на девушку. — Собирайся, бери что нужно, и идём.
— А если они следят за приходом и храмом? — встревожился Вебер. — Если нападут на вас?
— Пожелаю им удачи, — ответил я с кривой усмешкой. — Но ты прав, нам нужно выйти как можно скорее, — добавил я. — Пока на улицах много людей, головорезы Касси не посмеют затевать свару. Но после заката всё может быть иначе.
Кинга собралась на удивление быстро и вскоре уже стояла у дверей с небольшим узелком в руке. Вебер, со слезами на глазах, обнял её и поцеловал в лоб.
— Дитя моё дорогое, дитя моё, да хранит тебя милость Господа. Да не коснётся тебя никакая беда.
Я заметил, что и Кинга, тронутная этим, тоже горько заплакала.
— Пора заканчивать это драматичное прощание, — распорядился я. — Вы расстаётесь не навсегда, а всего на несколько недель, и Кинга отправляется не на скитания, а под гостеприимный кров Святого Официума. Ей у нас не будет худо, уверяю тебя…
Вебер отстранился от девушки и принялся благодарить меня с пьяной, излишней сердечностью. Я не сомневался, что он искренне мне благодарен, но эта благодарность, смешанная с облегчением, недавним страхом и обильно подлитая вином, делала его общество почти невыносимым. Так что я был по-настоящему рад, когда мы наконец покинули церковный двор и вышли на улицу. Долгое время мы шли молча: Кинга — с опущенной головой, я — внимательно, но незаметно оглядывая окрестности и прохожих. Ничего подозрительного я не заметил. Пройдя примерно треть пути, Кинга заговорила — тихо, почти робко:
— Вы правда думаете, что этот человек способен сотворить со мной что-то столь ужасное? Что он станет возиться с такой незначительной, как я?
— Именно так я думаю, — коротко ответил я.
— Я ударила его, не подумав, — снова заговорила она. — А на первый взгляд он даже показался мне довольно приятным человеком.
Ну конечно, юные девицы и их представление о мире! — подумал я. Об архидиаконе можно было сказать что угодно, только не то, что он приятный человек. Конечно, его ослепительная красота, достойная рыцарского принца, могла обмануть многих, кто полагал, что человек, наделённый телесной прелестью, в равной мере наделён и душевными достоинствами. Увы, а может, к счастью, мир был устроен иначе, и в нём жили как уроды с золотыми сердцами, так и мерзавцы с обаянием Касси.
Я остановился и взял её за руку.
— Архидиакон Умберто Касси — не приятный человек, — твёрдо сказал я. — В Ватикане он известен своими подлостями и преступлениями — изнасилованиями и убийствами. Что бы ты ни думала, глядя на него, знай: ты ошибалась. — Я смотрел на неё, но она всё время опускала голову. — Помни, Кинга, тебе угрожает реальная опасность. Такие, как Касси, не позволяют безнаказанно себя бить. Только твоё унижение и страдания смогут смягчить рану, нанесённую его самолюбию.
— Я понимаю, — прошептала она.
Я не был уверен, действительно ли она поняла, но надеялся, что это так. От этого зависела её жизнь.
Мы были уже недалеко от обители Инквизиции, когда в боковой улочке заметили отчаянно плачущего малыша — мальчика лет четырёх, светловолосого, с миловидным лицом, в чистой, опрятной одежде. Он явно не был уличным бродяжкой, что попрошайничает по закоулкам. Мальчик пытался подойти к дверям здания, но стоящий на страже мужчина отталкивал его — не сильно, но решительно — концом палки.
— Это ещё что? — остановилась Кинга.
— Ничего, что нас касается, — быстро ответил я.
Не успел я добавить что-то ещё, как девушка быстрым шагом направилась в улочку.
— Что ты делаешь с ребёнком? — крикнула она, и её голос, только что тихий, покорный и печальный, стал резким и властным.
— Делаю, что велено, панночка, — ответил страж довольно мягко и снова слегка оттолкнул малыша палкой.
