— И это очень плохо, что ты не жалеешь, — ледяным тоном ответил я. — Потому что ты унизила и оскорбила знатного господина, для которого даже неподобающий тон голоса — смертельная обида, не говоря уже об ударе. Он захочет отомстить тебе и твоему покровителю, настоятелю. — Я стоял уже так близко, что наши лица почти соприкасались. — Знаешь, что они могут с тобой сделать? Схватят тебя и изнасилуют, — продолжал я холодно. — И не только архидиакон — он будет первым, но потом отдаст тебя своим солдатам. А когда они с тобой закончат — а это продлится достаточно долго, чтобы ты потеряла всякое желание жить, — тебя не убьют. Нет, окровавленную, голую и едва живую выбросят на улицу, на посмешище толпы. — Я продолжал: — Скажи мне, стоило ли щипка за грудь всего этого?
Она слышала мой гневный голос, и не знаю, что подействовало сильнее — смысл моих слов или их тон, — но до неё наконец дошла вся тяжесть положения. Губы её задрожали, и она разрыдалась. Я, не слишком церемонясь, толкнул её на стул, и она, сжавшись в комок, продолжала всхлипывать — жалобно, отчаянно, как обиженная и перепуганная девочка. И это было хорошо, что она плакала именно так. Ибо только тот, кто испытывает страх, способен защититься от опасности. А опасность в её случае была более чем реальной.
— Что мне с ней делать, Мордимер? Что делать? — беспомощно вопрошал настоятель.
В другой ситуации он, в худшем случае, отослал бы её из города — к знакомым в деревню или в какой-нибудь дружественный женский монастырь. Но городские ворота были закрыты, а дороги патрулировались солдатами епископа, и мы оба знали, что они неусыпно исполняют свою службу.
— Заключи сделку, — посоветовал я. — Напиши письмо архидиакону. Скажи, что девушка публично будет умолять его о прощении, что она встанет на колени, поцелует его руку, что ты назначишь ей годовую епитимью перед храмом, что её публично высекут…
— И он согласится? Ты думаешь, он согласится? — Вебер вскинул на меня взгляд.
— Нет, не согласится, — ответил я. — Он уже знает, что тебе дорога её судьба, и выдвинет иные условия. Если захочешь её спасти, тебе придётся заключить союз с епископом и выступить против города. Ну и, разумеется, все эти извинения, покаяния, порка и прочее…
Кинга вскинула голову. Её глаза блестели от слёз, но в них горел и гнев.
— Я ничего такого не сделаю! Никогда не стану просить у него прощения! Лучше умру!
Мы с настоятелем беспомощно переглянулись. Затем он перевёл взгляд на девушку.
— Ты сделаешь, что я прикажу, — твёрдо сказал он.
— Лучше умру! — повторила она с упрямством и отчаянием. — Можете приказывать что угодно, но я скажу одно: я умею ударить себя ножом и не боюсь смерти. Будете держать меня в верёвках? В клетке?
Я скривил губы.
— Если я верно оцениваю ситуацию и знаю таких людей, как архидиакон, то, попади ты в его руки, смерть станет скорее твоим желанием, чем заботой, — заметил я.
— Не знаю, что делать, — жалобно простонал Вебер. — Может, ты, Мордимер…
— Что я? — встревожился я.
— Умоляю тебя, — он сложил руки, как для молитвы. — Забери её в обитель Инквизиции. Только там она будет в безопасности.
Что до безопасности, он был прав. Даже Касси, вероятно, не осмелился бы ворваться в дом Святого Официума. Это не то же самое, что изнасиловать горожанку или убить её протестующего мужа. Здесь можно было навлечь на себя гнев могущественнейшей институции известного мира. «Когда гибнет инквизитор, чёрные плащи пускаются в пляс», — гласит наша старая поговорка, означающая, что Инквизиция безжалостно защищает своих. Ибо если позволить убивать нас безнаказанно, никто из нас никогда не будет в безопасности. Но совсем другое дело — превращать обитель Инквизиции в святой приют, где беглые преступники могут укрыться у алтаря. Конечно, Кинга не была преступницей, а лишь жертвой. Глупой, да, но всё же жертвой… За пощёчину знатному господину на неё можно наложить покаяние, высечь для острастки, но убивать или калечить её на всю жизнь — недопустимо. Таков был мой суд, а раз таков был мой суд, то, представляя Святое Официум, он был и судом всей этой могущественной институции.
— Мордимер, делай с ней что хочешь, — продолжал умолять настоятель. — Пусть убирает, готовит, заприте её в чулане — всё, что угодно. Но спаси её!
— Для уборки и готовки у нас есть добрая Хельция, — сказал я. — Нам не нужна юная девица, что будет путаться под ногами в инквизиторских покоях.
— Вас же всего трое, а не шестеро. Места у вас предостаточно.
— Не просите его, господин настоятель, — ядовито бросила Кинга. — Сразу видно, что он боится Касси.
Я слегка улыбнулся. Если она думала, что такими обвинениями заденет меня за живое, то глубоко ошибалась. Мне было совершенно безразлично, считает ли какая-то девчонка, что я боюсь архидиакона.
— Уверяю тебя, она добрая и добродетельная, — продолжал убеждать Вебер. — Только глупа, как пробка, и упряма, как осёл. Может, если бы я был строже с ней, всё сложилось бы иначе, но она никогда даже хорошей порки не получала… Но, клянусь, можете её бить сколько угодно…
— Пусть только попробуют, — перебила его Кинга.
