Пытаюсь рассуждать логически. Хлыст – всего лишь декорация. Я уверена, что ты им не воспользовался: в противном случае я бы обязательно заметила следы – как на лодыжках и запястьях, на которых остались болезненные синяки и ссадины. Эти раны говорят о том, что я не сдавалась, что я изо всех сил тянула веревки и пыталась вырваться, несмотря на бессознательное состояние. Мои действия доказывают, что я не хотела тебя, что радует, хотя ты, возможно, наслаждался этим зрелищем. На внутренней стороне бедер я обнаружила красные отметины, которые потом превратились в синяки. Возможно, они от твоих пальцев; но они появились уже после того, как ты меня фотографировал. Ничего похожего на кровавые рубцы от хлыста на моем теле не было.
Кладу фотографию в шкаф, к остальным. Смотрю на кровать. На ней чистые простыни и стеганое одеяло, которое я сшила недавно. Я вижу Лотти в той квартире, в Лондоне. Вижу, как она съежилась на краю продавленного матраса. Мне очень холодно. Я не ужинала. Не переодевалась. Не чистила зубы и не принимала душ.
Иду в гостиную. Устраиваюсь на диване и накрываюсь одеялами. Постепенно я перенесла сюда из спальни все нужные вещи. Беру с тумбочки снотворное и принимаю две таблетки. Мама наверняка сказала бы, что у меня зависимость. Повернувшись на бок, сворачиваюсь клубочком и начинаю размышлять о том, чем буду заниматься завтра. Я не тороплюсь: я уверена, что не засну; и все же вскоре с удивлением чувствую, как уплываю в приятное забытье – уплываю под действием таблеток, которые работают не хуже, чем волшебное заклинание. Я боюсь, что ты поджидаешь меня во сне.
Она лежит в золотом гробу, обитом внутри белым шелком, и держит в руках искусственные цветы. Рэйф пытается выдрать их, но она не разжимает пальцы. Он вытаскивает ее из гроба и бросает на холодный бетонный пол, шершавый, как наждачная бумага. На ней нет одежды; лежа на полу, она пытается прикрыться стеганым одеялом. Вокруг столпились обвиняемые. Они дергают за одеяло, бьют ее ногами и тыкают в нее веником, который тут же превращается в хлыст. Потом ее поднимают под самый потолок и отпускают, и она падает обратно в стоящий на столе гроб. Она не может пошевелиться: обвиняемые крепко ее держат. Под их одобрительные возгласы Рэйф залезает в гроб и наваливается на нее сверху. Шипы черных роз впиваются в ее обнаженную грудь. Он давит на нее всем своим весом, и она больше не может дышать. Роберт в кожаных перчатках стоит рядом и молча наблюдает. В руках у него ножницы. Она пытается позвать его, но изо рта не вылетает ни звука.
Будильник поднял ее в пять утра. Ночью она все-таки разделась и теперь дрожала в холодном поту под сбившимися, промокшими от испарины одеялами. Нашарив телефон, она вызвала такси к шести часам – в той же фирме, что и обычно. Все детали были тщательно продуманы. Она сядет в первый утренний поезд; она специально выбрала такое раннее время, чтобы не оставить ему ни малейшего шанса перехватить ее на станции.
Все последние недели она существовала только с понедельника по пятницу. Все последние недели в ее жизни не было ничего, кроме судебного процесса. Но сегодня все изменится.
Она встала под душ. Горячий поток уничтожил кислый запах ночных кошмаров и выгнал холод из костей. Высушив волосы феном, она закрутила их в небрежный узел и в спешке побежала одеваться, чтобы сохранить в теле тепло. Она выбрала синее шерстяное платье, плотные чулки и высокие сапоги, затем надела свое обычное пальто и связанный мамой шарф. Шапку, варежки и зонтик она кинула в сумку; карта Лондона отправилась туда же. Немного подумав, она решила взять и паспорт.
Когда таксист позвонил в дверь, она ответила, что спустится через минуту, и ринулась к телефону. Рэйф сотни раз давал ей свой домашний номер, и теперь она собиралась воспользоваться его же собственным оружием. Она проследила за тем, чтобы сначала набрать 141 и включить антиопределитель. Когда она услышала его сонный, слегка испуганный голос, ее желудок непроизвольно сжался. Все ее тело протестовало против того, чтобы слушать его, когда в этом не было необходимости. Не говоря ни слова, она бросила трубку и направилась к двери. Он был в пяти милях: вряд ли успеет.
Она знала, что рискует. Знала, что их может не оказаться дома; знала, что они могут просто не открыть ей дверь… Но она понимала также, что предупреждать их о своем приезде бесполезно, и не позволяла себе думать о том, что ее ждет.
В половине девятого Кларисса стояла перед аккуратным домиком эдвардианской эпохи, зажатым среди других таких же аккуратных домиков, и набиралась смелости, чтобы постучать. Она не успела: дверь приоткрылась на несколько дюймов, и оттуда выглянула ухоженная, решительного вида женщина лет шестидесяти. Окинув Клариссу подозрительным взглядом, она строго спросила, почему та стоит здесь уже целых пять минут.
На вежливые предисловия не оставалось времени.
– Из-за Рэйфа Солмса, – ответила Кларисса.
Женщина сжала губы. Ее рука чуть заметно подрагивала.
– Вы его друг? – спросила она.
– О боже, нет, конечно! Совсем наоборот!
