Включаю во дворе свет и иду по дорожке к дому. На крыльце, прислоненный к входной двери, дожидается очередной конверт. Он толще, чем предыдущие. Я устала как собака и совсем закоченела. Поднимаюсь к себе на цыпочках, стараясь производить как можно меньше шума: не хочу, чтобы мисс Нортон снова из-за меня переживала.
Фотографии завернуты в белый лист формата А4. Облегченно вздыхаю: слава богу, это не моя спальня! Эти снимки ты делал на прошлой неделе. Делал сразу по пачке в день. А потом аккуратно разложил все по порядку.
Мы с Робертом стоим на мосту. На мне вязаная шапочка; выбившиеся волосы развеваются на ветру. От холода я засунула руки в карманы прямо в варежках. Роберт украдкой меня разглядывает. Мы почти касаемся друг друга. Почти.
В ожидании поезда мы сидим в кафе и, нагнувшись над столом, вместе едим торт. Я смотрю на Роберта снизу вверх. Мои глаза сияют, словно я только что получила подарок на день рождения.
А здесь мы говорим о моих неудавшихся ЭКО и его погибшей жене. На одном из снимков Роберт смотрит через улицу – как раз в твою сторону – и хмурится прямо в объектив. На другом снимке он держит меня за руку.
Теперь мы в парке. Щелк-щелк-щелк. Серийная съемка. Похоже на видео, разбитое на кадры. Вот я признаюсь в своем самом плохом поступке: между нами восемь дюймов. Вот Роберт повязывает мне на шею свой шарф: четыре дюйма. А вот Роберт рассказывает мне о пожарах: ноль дюймов – мы почти касаемся боками. У него такой одухотворенный вид, словно он стихи читает.
Следующая пачка. В этот день допрашивали медицинского эксперта. Мы идем на станцию, Роберт бережно держит зонт над моей головой. Я несколько раз спрашивала его, хватает ли ему зонта; на фотографии видно, что весь снег летит на него. Вечер того же дня: мы в очереди на такси. Стоим очень близко и почти касаемся друг друга.
Записки нет, но я и так знаю, что ты хочешь сказать. «Я слежу за тобой, Кларисса. И мне совсем не нравится то, что я вижу».
Ты, наверно, не догадываешься, что сделанные исподтишка фотографии не обязательно вызывают отвращение? Эти снимки прекрасны. Сам того не желая, ты случайно сделал мне приятное.
Лора была одинока. Особенно там, в Калифорнии. Но я – нет. Я не одинока, несмотря на все твои усилия! И ты просто глуп, раз не замечаешь этого. Мне приятно называть тебя глупым: от этого я чувствую себя лучше. Уверенней. Впрочем, я знаю, что это ребячество. Бессмысленное бахвальство.
В голове проносятся обрывки фраз мистера Белфорда. «Зарегистрированные телесные повреждения… субъективное описание…» Обо мне они такого сказать не смогут. Я знаю это – знаю уже несколько недель. А вот тебе еще только предстоит это узнать.
Открываю буфет и запихиваю свои доказательства в огромный пластиковый пакет. Это на завтра. Непристойные фотографии по-прежнему лежат на дне шкафа с одеждой. Я решила не брать их, хотя и не уверена, что это правильное решение.
С блокнотом в руках сажусь по-турецки на полу гостиной. Держа наготове ластик, методично пролистываю исписанные карандашом страницы. Нахожу место, где написано о том, что ты делал со мной в спальне.
Не знаю, сколько я так просидела. Эти строки не перестанут быть правдой оттого, что я сотру их. К тому же они все равно есть у меня в компьютере: я послушно сканировала страницы дневника, следуя советам брошюрок делать копии всех имеющихся документов. Этот скан – моя страховка на случай утери и одновременно доказательство того, что я ничего не дописывала задним числом. Мои пальцы разжимаются; ластик с глухим стуком падает на пол и закатывается под диван. Мистер и миссис Беттертон напирали на то, чтобы я ни в коем случае не пыталась скрыть что-то от полиции. Думаю, они догадались о существовании фотографий; у меня не хватило духу рассказать им.
Вскочив на ноги, я решительно направляюсь в спальню и вытаскиваю фотографии из шкафа.
В голове опять всплывают фразы из брошюрок. Они пишут, что в среднем женщина обращается в полицию после ста десяти инцидентов.
Эти мерзкие снимки считаются за один инцидент? Потому что они сделаны в один и тот же вечер? Или за три – потому что ты три раза менял композицию? А три СМС подряд – это три инцидента или один? А сорок пустых сообщений на автоответчике? Сорок? Или один, потому что они были оставлены в течение часа? А фотографии с Робертом? Как их считать – по отдельности? Или вместе, потому что они пришли в одном конверте? А конфеты на День святого Валентина? Один? Или два, потому что при них была открытка? Или даже три – в том случае, если ты доставил их сам?
Я понятия не имею, как полиция считает эти инциденты. Я знаю одно: у меня их уже было слишком много. Я знаю, что чаша моего терпения переполнилась и еще одного инцидента я просто не выдержу. И я знаю, что цифры здесь не помогут, потому что ко всему этому они не имеют никакого отношения. Никакими цифрами невозможно описать то, что ты творишь, несмотря на все их распрекрасные методы подсчета.
