На мужчине не было ничего, кроме плавок. Она видела схемы так ясно, словно те были нарисованы на его груди – слой за слоем, одна поверх другой: в самом низу – сердце и его четыре камеры, над ним – грудная клетка, сверху – кожа. Она видела их, несмотря на барабанную дробь в голове и туман в глазах, и для этого ей даже не пришлось напрягаться. В просвете между двумя ребрами маячил правый желудочек. Над этим желудочком находилась смертельная точка. Она заставила себя сосредоточиться; приказав себе не обращать внимания на искаженное болью лицо Роберта, она мысленно провела линию между сосками и наметила цель чуть в стороне от центра.
Неотрывно глядя в эту точку, она направила в нее нож и всем своим весом бросилась следом. Она упала на колени рядом с его головой; это оказалось удивительно легко – ведь ее тело только и мечтало упасть. В первый момент она почувствовала знакомое сопротивление: такое ощущение возникало, когда она протыкала ножом дыню; затем лезвие провалилось, словно на его пути было не человеческое тело, а фруктовая мякоть, и легко заскользило вглубь. Оно скользило до тех пор, пока рукоятка ножа не уперлась в ребра.
Мужчина захрипел и коротко всхлипнул. Через секунду его губы из бледных стали синими. Изо рта пошли красные пузыри. Она ожидала, что кровь польется рекой, но та лишь медленно проступала по краям раны и собиралась в лужицу вокруг ножа, образуя круг, похожий на десертную тарелку. Руки слушались ее хуже, чем обычно; кроме того, нож нагрелся и стал слишком липким и скользким, поэтому у нее уже не получалось схватить его как следует. Но она знала, что не должна отпускать его, что бы ни произошло. Знала, что не имеет на это права. И продолжала держать его из страха, что план не сработал. На случай, если ошиблась в расчетах или не попала в нужную точку. Она должна была убедиться, что он не воскреснет, что не схватит третий нож и не воткнет его в Роберта, что рана не затянется, а он не вскочит и не погонится за ней. Ей нужно было знать, что нож сделал свое дело.
Его глаза закатились и застыли. Они были открыты, но она понимала, что он ее уже не видит. Наконец-то он больше на нее не смотрит, по-настоящему не смотрит… наконец-то он больше никогда не сможет на нее смотреть.
Роберт обхватил ее руками, и тогда она наконец выпустила нож. Сидя на полу, он потянул ее к себе на колени, а потом отполз вместе с ней подальше от лежащего мужчины, словно тот мог схватить их. Раненая нога волочилась по полу, оставляя за собой кровавую дорожку. Он укачивал Клариссу, как ребенка, и одновременно срывал с себя свитер и заворачивал ее в него. Оба были в крови. Он повторял ее имя, повторял снова и снова, словно призывая ее вернуться из какого-то другого места. Она уплывала в забытье; его голос доносился откуда-то издалека. Его губы продолжали выговаривать ее имя.
В комнате толпились чужие люди, похожие на полицейских и врачей. Мисс Нортон стояла тут же и плакала. Кларисса почувствовала, как ее отрывают от Роберта, и услышала, как они говорят, что ему самому требуется срочная медицинская помощь. Она попыталась крикнуть его имя – она не хотела, чтобы они его у нее забирали, – но изо рта не вылетело ни звука, а потом в голове взорвалась боль, и все вокруг погрузилось во тьму.
Мой психолог сказала, чтобы я завела новый блокнот. Его сделала моя мама. Она сама обтянула его материей – бледно-сливовой, усыпанной белыми ландышами. Психолог называет его «Дневник выздоровления». На каждой встрече я трясу перед ней очередными исписанными страницами, чтобы показать, какой я послушный и разумный пациент. Если бы она только прочитала… если бы увидела, что именно я пишу и кому, она бы наверняка влепила мне большой и жирный кол.
Отец играет в гольф с таким же отставным преподавателем. Мама сидит со мной в унылом больничном холле. Она читает газету; я пытаюсь не думать о результатах анализов, которые мне скоро сообщат.
Я думаю о тебе. Я провожу за этим занятием очень много времени.
Восемнадцать недель назад я видела тебя в последний раз.
Восемнадцать недель назад ты спас мою жизнь.
Восемнадцать недель назад адвокат того человека надул их. Они отпустили его, и он вломился ко мне в квартиру.
Полиция арестовала того человека утром в четверг, пятого марта. Ему предъявили обвинение в преследовании и угрозе насилием. Однако запрет на приближение был вынесен только вечером в пятницу, шестого марта. Они совершили серьезную ошибку. Они не доставили его в суд в течение двадцати четырех часов, как того требует закон, а это означало, что запрет, который он нарушил почти сразу, оказался недействительным, и его не имели права держать в тюрьме за это нарушение.
