К ее лицу прикоснулось что-то холодное. Она обязана была понять, что это; она знала, что, пока она не поймет, ей нельзя шевелиться; она должна лежать тихо, как мертвая. И она поняла. Поняла, что это нож, – за сотую долю секунды до того, как он наклонился и разрезал ей щеку.
Она почувствовала, что силы ее покидают. Краем глаза она увидела, как изменилось выражение его лица. Его руки засуетились около ее рта, срывая повязку, которая его закрывала. Потом он разрезал стянувшую ее шею петлю, и она поняла, что жадно ловит ртом воздух, пытаясь заглотить как можно больше. Приподняв ей голову и плечи, он поднес к ее рту стакан воды и приказал пить. Она дрожала; вода стекала по подбородку и капала на грудь, смешиваясь с чем-то красным. Все кругом было красным, и она никак не могла понять почему. Он промокнул ее лицо разрезанной сорочкой.
Секунду он озадаченно смотрел на нее, словно потрясенный результатом своих действий. Его лицо неуверенно вытянулось: казалось, он не понимает, почему все так обернулось. Он потряс головой и поморгал, как человек, у которого ненадолго помутилось в глазах.
Потом он долго мял и щипал ее грудь, присасывался к ней и кусал так больно, что она снова закричала. Прикрыв ей рот ладонью, он приказал ей заткнуться и начал стягивать с себя расстегнутые брюки и плавки; затем лег на нее сверху, схватил за волосы и притянул ее голову к своему лицу, глядя на нее с выражением Аполлона, сдирающего кожу с Марсия, – любовно и мягко, словно он не убийца, а сестра милосердия.
– Ты заставила меня ждать слишком долго, – прошептал он почти нежно и с силой вошел в нее.
Она тихонько плакала, думая о том, что не сможет дотянуться до него и получить его ДНК под ногтями; но, как только он кончит, его ДНК окажется у нее внутри, и, когда ее тело найдут, у них наконец будет доказательство.
– Смотри на меня. Назови меня по имени.
У нее в висках стучали барабаны. Шея налилась свинцом, голову как будто разрывало изнутри. Глаза не открывались до конца; они были мокрые, и она подумала, что это кровь под давлением просочилась сквозь череп.
– Говори!
Она не должна пускать его имя в свою голову, не должна марать об него свой язык: она под защитой, пока не переступила черту.
– Говори! Ты должна делать то, что я скажу!
Она вдруг поняла, что не может вспомнить его имя.
Он снова приказал ей назвать его по имени и сам произнес ту фразу, которую хотел от нее услышать, прибавив в конце свое имя. Она повторила за ним. Слова прозвучали неразборчиво.
– Поцелуй меня! – приказал он.
Она попыталась отвернуться, но малейшее движение головы вызывало дикую боль. Ей казалось, что мозг свободно болтается в черепе. Он впился в нее губами и просунул язык ей в рот. Она хотела укусить его, но не решилась.
– Скажи, что ты меня любишь!
– Я тебя люблю.
– Скажи: «Я люблю тебя, Рэйф».
– Я люблю тебя, Рэйф.
– Расскажи, что я с тобой делаю.
Она не знала, что он хочет услышать.
– Ты делаешь мне больно, – сказала она. Это было единственное, что она смогла придумать, и на этот раз ей не пришлось врать.
– Хорошо. – Он снова вцепился ей в волосы. – А теперь скажи, что ты сейчас кончишь; скажи, что ни один мужчина не доставлял тебе такого удовольствия; скажи, что ты принадлежишь только мне, что ты об этом мечтала.
Она послушно повторяла все слово в слово. Его дыхание участилось, движения стали более резкими. Она напряженно ждала.
Все было кончено. Его тело тяжело обмякло, вдавив ее в матрас. Ей казалось, что у нее ломаются ребра и сминаются легкие. Что в животе, на месте удара кулаком, разверзлась дыра. Так прошло несколько минут.
– Тебе понравилось, я знаю, – сказал он, приподняв голову. – Я почувствовал, как ты кончаешь. Я знаю, как тебя завести, Кларисса. Знаю лучше, чем кто-либо другой.
Между ног было мокро; ей казалось, что кожу разъедает кислота. Грудную клетку сдавило, легкие саднило, не давая дышать. Плечи словно вывернули из суставов, ободранные лодыжки горели, напоминая о том, как яростно она пыталась освободиться. Пальцы рук и кисти онемели, лишенные доступа крови.
Его рука держала кляп. Он был кожаный, в точности как у женщины на обложке журнала. Она снова заплакала, коротко всхлипывая.
– Я буду вести себя тихо, – прохрипела она. Слова с трудом выходили из пересохшего горла.
– Я тебе не верю. Я ведь говорил, что больше никогда тебе не поверю – после того, что ты выкинула тогда в парке. И сейчас ты узнаешь, что мои слова не расходятся с делом. Это последнее, чему я тебя научу.
Она силилась отвернуться и опять пыталась дергать руками, но тело ее не слушалось. Он застегнул кляп.
– Я собираюсь сделать с тобой еще кое-что. И твой рот должен быть закрыт: нам не нужно, чтобы ты своими криками перебудила соседей.
Вытянувшись рядом с ней на постели, он положил ей руку на грудь, придавил ее бедра согнутой ногой и провалился в глубокий сон.
Воздух проходил через ее нос с оглушительным грохотом. Грудь вздымалась и опускалась, вверх-вниз, то набирая воздух, то выпуская. Она испугалась, что разбудит его, но у нее не получалось дышать тише, хотя она старалась изо всех сил.
