— Ну и я тебя не люблю. Завтра встретимся на большой перемене у буфета. Не придешь — дневник твой у директора будет, а заикнешься — сам понимаешь.
Усмехнулся и, не торопясь, пошел через улицу.
Тайна оказалась простой. Предложили воровать. Было горько, но страха Пантелеев не чувствовал.
На большой перемене к буфету он не пошел.
Почему мы плохо знаем немецкий язык? Потому что сменилось четыре учителя. Теперь нас учит пятая! Мы ей дали жару. Дубина Машков встал как столб, глядит на нее и не хочет садиться. Она вся покраснела, а потом очень жалобным голосом говорит: «Ну, сядьте, пожалуйста, товарищ!» Мы захохотали.
Она выбежала из класса, а нам стыдно стало. Всегда хулиганили — ничего, а тут вдруг стыдно стало.
Кто-то сказал: «Одно искусство не может существовать без других». «Большое это удовольствие жить на земле». М. Горький.
Власов[2] проиграл Жаботинскому[3]. Обидно. Власов умный человек. Я читал его рассказы. На самом деле он поднял больше Жаботинского, но четвертая попытка в рывке не засчитывается, хотя мировой рекорд есть.
На практике по труду мы работали на фабрике. Полторы недели были как настоящие ткачи. Заработали по три рубля. Но ведь — сами! Все очень хотели получить эти деньги. И все боялись, что директор у нас их отберет. Так и случилось. Приходит директор в класс и говорит: «Вы заработали деньги, но платить вам не должны. Фабрика совершила роковую ошибку. Десятому классу ни разу не платили, и вам эти деньги ни к чему. Предлагаю передать их школе для оформления стенда „Связь школы с производством“. Кто „за“ — поднимите руки». Все растерялись. Потом кто-то поднял руку и почти все подняли. Ну что же это такое? Все так хотели получить деньги и голосуют «за»! Тру́сы несчастные! Пока я соображал, директор говорит: «Так, значит, вы двое против». Это еще Дашевский руку не поднял.
Он мне сказал потом, что не поднял руку по дружбе.
«Кто староста в вашей производственной группе? — спрашивает директор. Я встал. — Ах, значит, ты сам. Ну, что ж. Пойдешь с Дашевским на фабрику и передашь от моего имени, чтобы вам дали деньги». Я сказал, что мы не против, а воздерживаемся, но он и слушать не стал.
Дома я рассказал все. Мама была за меня, а папа ругал. «Ты осрамился! Какой же ты пионер! Трешницу не видал!»
А что плохого в деньгах? Мы хотели в театр идти. К нам в город приезжает Ойстрах. Ребята потом говорили: «Если бы мы знали, что вы с Дашевским руки не поднимете, тоже бы не подняли». Решили делегацию к директору послать. Одни за стенд, другие за театр. Директор вызвал Дашевского и сказал, что класс может получить деньги. Дашевский ответил, что он «ручается за класс», а сам, мол, не поднял руку по глупости. Деньги отдали директору, а тот говорит, что для школы они ничто. Непонятно тогда, зачем он добивался нашего согласия. А когда узнал, что я тоже деньги отдаю, посмотрел на меня таким взглядом!
Не зря наши ребята при удобном случае переводятся в другую школу.
Закончились Олимпийские игры[4]. Наши победили, но никто этой победой не доволен.
Золотых медалей меньше, чем у американцев.
На концерт Ойстраха мы ходили с нашим географом. Вокруг него теперь всегда много ребят. Великий Ойстрах играл великого Моцарта, а мое достижение только в том, что я не уснул. И все почти слушали так же «внимательно», как и я. Мы не хотели огорчить Анатолия Михайловича, но он, конечно, все заметил.
Завтра пионерский сбор в честь Октября. Алина сунула нам с Дашевским стихи. Хорошенько выучить не успеем. Придется читать по бумажке.
На сбор пришла мать Косаревой. Она директор крутильной фабрики. Пришел пенсионер тов. Макаров. Он два раза видел Ленина. Была устроена пресс-конференция. Оказывается, Алина дала нашим девчонкам вопросы, и они их задавали, а ответы записывали. Теперь газету выпустим. Потом Сметанина сплясала испанский танец. Она его с пятого класса пляшет. Мы с Дашевским прочитали стихи. Дашевский наизусть, я по бумажке. Алина рассердилась, выхватила у меня бумажку и очень здорово прочитала эти стихи сама. Наизусть, конечно. Мы потом шли домой и твердили: «Не надо, не надо, не надо, друзья. Гренада, Гренада, Гренада моя».
Новая немка ничего не может с нами поделать. Вчера привела на урок Анатолия Михайловича. Мы, конечно, сидели тихо. Сегодня пришла одна. Шум, гам. Резвится кто как может. Она: «Товарищи, товарищи…» А товарищи — свое.
