- Тов. батальонный комиссар. Вы, кажется, были у нас в полку в Волоконовке?
Это оказался летчик Быстрых, впоследствии ГСС. ОН сидел со своим штурманом.
- Где полк?
- Да вот почти все, что осталось - я да он.
- А Егоров?
- Назначен командиром дивизии.
- А кто в полку?
- Якобсон.
И вот, сейчас снова встретились! Тесен мир, земля круглая! Пошли оживленные расспросы.
- Где Быстрых?
- Погиб.
- Егоров?
- Командует в тылу дивизией, учебной.
- Кошевой (командир прикрывающего истребительного полка)?
- Погиб.
- Комаров (командир соседствующего полка Ил-2)?
- Командует штурмовой дивизией. На нашем фронте.
- Крупин, Смирнов, Мельник, Туриков?
- У нас. Почти все Герои. Смирнова представляем на дважды Героя, а Мельника - к Герою.
- А помните, я писал о Карабанове?
- Как же, отличный летчик. Погиб под Орлом вместе со своим штурманом. Жаль. Но знаете: год назад пришел его радист Сокольский. Год был в плену, в лагере, бежал.
Вот так история! Весь вчерашний вечер и утро сегодня говорил с народом. Восстановил историю Карабоанова, вспомнили о Богданове, Быстрыхе, записал также различные эпизоды: пикирование, разгром 11 эшелонов, жизнь стрелка-радиста Стратиевского и проч.
Ночевали в хате, в селе у аэродрома. Из 200 домов осталось только 39. В хате - 12 душ, три семьи, теснота страшная. И я и Левка записали их мытарства при немцах - угон в тыл и т.п. Когда уже легли спать - в 12 ч. ночи - пришел пьяный стрелок-радист Игнатенков, лег к девкам на пол и начал любезничать. Одна из них встала (Маша) и пошла с ним гулять. А метель! Потом пришел и начал нам рассказывать о своем ранении. Уснули из-за шума, духоты и грязи только в 6 ч. утра, встали в 8.
Зак рассказала трагическую историю. Под Гомелем есть село. Отступая в 41 году, один артиллерист полюбил девушку. Ушел. Родилась дочь. Жизнь сложилась так, что остался живой и наступал тут, через это село. Узнал. Радость. Пять дней отпуска. Снова в наступление и в первой же день убит осколком.
5 марта.
Днем заехали Михаил Рузов и Пономарев. Михаил молча протянул телеграмму. Там было:
"С глубокой скорбью сообщаем о гибели на боевом посту майора Олендера. Похороны 6 марта."
Подписи: Крылова, Макаренко, Кригера, Первомайского, Полторацкого, Навозова, Ошаровского, Островского, Шабанова - в общем, всех ребят.
Адресовано Рузову, как старшине нашего корпуса.
Известие буквально ошеломило меня. Как, почему, когда? Мина, бомба? А м.б. бендеровцы? Все лишь две недели назад я видел его на том фронте, как обычно - спокойного, с неизменной трубкой в зубах, высоколобого, с умными глазами и большой лысиной. Мы сидели, говорили о фронтовых делах, щелкали семечки.
Петя рассказывал обстановку, которую всегда отлично знал, ругал редакцию, которая требовала статьи "об артиллерийском окаймлении окружения".
- Они думают, что там неподвижное кольцо, как в цирке!
Это был один из наиболее грамотных - военно-грамотных - журналистов, человек исключительной работоспособности и добросовестности. Не было, кажется, ни одного задания его сумасшедшей редакции, которое бы он не выполнил. А их бывало по несколько в день. Он писал без устали статьи полковников, генералов, и они подписывали. Всю военную часть этих статей он давал сам.
По положению старшего корреспондента он не имел право без ведома редакции выезжать на фронт, а должен был сидеть в штабе. И он выезжал: тайком, на воскресенье. Так было, когда он был на Центральном, он выезжал в Поныри, Мало-Архангельск, к Севску, так было и на Воронежском фронте. Видно, и сейчас куда-нибудь поехал...
Рузов и Пономарев предложили поехать на похороны. Пошли к Галаджеву, пока ходили - 4 часа. А похороны завтра, до туда пути - 500 км., не успеть.
Я написал некролог во фронтовую газету, потом телеграмму ребятам на 1-ый Украинский с соболезнованием от нашего корпуса. Запросил Яшу Макаренко об обстоятельствах гибели.
Обидно, очень обидно! Я знал его еще по 42 году, по ЮЗФ. Вместе там были, вместе бежали до Сталинграда. Он - с первых дней на фронте. Потом вместе здесь, на Центральном, в моей машине он уехал со мной на Воронежский, там были вместе, ездили в Киев в первые дни освобождения, спали там на одной кровати. А как он знал поэзию, сам писал стихи, есть где-то его книжка.
Спрашивал меня: возьмут ли его в "Правду"? Да....
Приехала Наташа Боде. Больна, простужена. Так, больной, вместе с Женей Долматовским ездила в Рогачев. Проехали на машине на набережную Друти, глядят - машут им руками. Оказывается, въехали на огневые позиции орудий прямой наводки, которые лупят по той стороне. К этим пушкам ползком лежа пробираются, а они - на машине... Пули свищут.
Отправили машину обратно, в город, а сами залегли. Поснимала. Ночевали в городе. Была яростная бомбежка. Кидали из контейнеров хлопушки.
- Жутко красиво, - говорит Наташа. - Я сидела в хате у окна, поджав колени, готовая выбить стекло и выпрыгнуть в любую минуту. Зато сделала хорошие снимки.
Людмила Зак рассказала интересную безымянную ситорию, рассказанную ей из многих источников. Возможно - вычитанная история.
