Однако майор только посмеялся, когда я передал ему слова Бурксера:
— «История» забракована, ее нужно переделать.
Назначил мне аудиенцию на 9 часов утра 9 числа, то есть сегодня. Обещал поехать со мной в редакцию.
10.09.1944
История с моей «Историей» слишком запутанна и неблагодарна. Материал неоткуда выкапывать, а имеющийся под рукой далеко недостаточен.
От мамы два письма. Пишет, что жизнь у нее улучшается, и она стала даже получать ежедневно 500 грамм хлеба. Мои письма подействовали до некоторой степени, однако в редакции местной газеты маму ругали за то, что она мне писала о своем положении, и представитель редакции заявил ей категорически, что квартирный вопрос не его дело и не дело редакции газеты.
Написать снова придется, но уже в другое место. Как они мне все надоели, эти бюрократы-тыловики, дополняющие мои страдания, чинимые мне здесь некоторыми мерзавцами в больших санах.
Ругает меня мама за усы, говорит некрасиво. С каким-то майором познакомить хочет из авиачасти. Спрашивает и о папе. Папа в письмах о маме не раз упоминает. Но почему же они, черт возьми, не хотят возвратиться к совместной жизни, чего ожидают? Пока их за руку не сведешь?
Тетя Люба готовит мне нового братика или сестричку — забеременела — Саня сообщает.
Софа Рабина наивничает в письмах, говорит: «Ты, очевидно, не в самом пекле, ибо пишешь чернилами и на хорошей бумаге». Зато у нее «товарищ есть — пишет мне на клочках бумаги, грязно и карандашом». Она считает, что он «фронтовик». Что ж, напишу ей на самом паршивом материале, раз она любит романтику и такое направленное представление о фронте. Бестолково пишет, скверно, неграмотно, глупо: «Ты даже не передавай привет девочкам, потому я знаю, что они только посмеются тогда».
13.09.1944
Станция Веселый Кут.
Здесь мы грузимся. Возле самой железной дороги расположена школа — семилетка. Преподавательницы — молоденькие, хорошенькие девушки. Мечта, одним словом!
Жаловались на отсутствие у них бумаги — пришлось поделиться с ними моими трофеями. В школе есть свободные классы, в одном из них я и пишу сейчас.
Рядом со школой небольшая хатенка. Я зашел туда, когда там было много офицеров наших. Разговаривали. Молоденькая семнадцатилетняя девчушка восторженно поглядывала на меня. Ее хорошенькое личико нравилось и мне.
Пришел и Тарадзе — нашумел. Девушка говорила, что он очень страшный и у него большие, неестественные глаза.
— Ему хорошо быть артистом. Вам тоже хорошо быть артистом, — сказала она, обращаясь ко мне.
— Почему? — поинтересовался я.
— А потому, — скромно проговорила, опустив ресницы, она, — что на сцене нужно быть красивым, сильным, с большими глазами людям.
Комплимент относился явно ко мне.
Маженов что-то писал за столом. Я снял с него фуражку и примерил на себя. Посмотрел в зеркало.
— Вам любой головной убор идет — сказала девушка — даже, наверно, и платок женский.
Я поблагодарил ее за вторично отпущенный мне комплимент. Маженов отнюдь не был польщен ее отношением со мной. Он поспешил перевести разговор:
— Вам пора выходить замуж, ведь вы уже взрослая, — повернулся он к ней, — как вы терпите?
— Что? — спросила девушка.
— Как вы терпите, ведь вам нужно… пора… — сбился Маженов — исполнять ваши естественные потребности.
Она поняла, покраснела и вышла из комнаты. Я сказал ему: «Видел дураков, но такого еще не видел!»
Действительно, пошлость этого глупца не имела границ.
Между тем девушка рассказала все матери и та попросила нас выйти под предлогом своего ухода на работу. Все вышли, только Маженов продолжал сидеть, а Пугач, стрелой вылетев из квартиры, долго продолжал еще ругаться вслух — «видали ли такого дурака!»
Семенов ужасный мерзавец и невежда. Когда я по приказу комбата вошел в вагон, где грузились лошади, и попытался проследить за их погрузкой, он крикнул в присутствии бойцов: «Выйдите вон, выйдите вон!» Такое ничтожество!
Старшина его тоже себе позволяет вольности. Сегодня, например, он вошел в тот-же дом, о котором шла речь выше, и ничего не говоря, стал шарить по комнате: «Где бы поместить больного?» Была хозяйка, мы, наконец, три офицера — я, Пугач, Маженов, а он, безо всякого разрешения и спроса позволил себе хозяйничать в чужом доме. Я попросил его выйти из квартиры, но он стал пререкаться и говорить «Не указывайте мне!»
Ишь ты, какой герой! Даже хозяева и то заметили, что «сколько военных не было на станции, еще никогда не было такого случая, чтобы старшина так разговаривал с офицерами, и чтобы военные в глубоком тылу распоряжались в чужих квартирах».
Тарадзе продолжал чудить. Я зашел в свободный класс, он за мной.
— Вы с какого класса? — спросил я, шутя, его.
Он тоже начал шутить, при том мы сильно шумели. Я, опять-же шутя, сказал:
— Вызывайте своих родителей. Вы нарушаете дисциплину.
Он вышел и привел с собой трех молоденьких учительниц:
— Вот мои мама, тетя и бабушка.
Мы посмеялись. Он, тем временем, шептал на ухо одной из них: «Он хочет завести с вами любовь. Он хочет вас».
