Письмо маме уже второй день держу и не могу отправить — не является почтальон.
С болезнью улучшается. Опасения мои напрасны — все-таки избежал госпиталя.
Уже ночь. Печку распалил до предела. Савостин спит, а я решил пописать. Где-то на улице повели немца. Он случайно заблудился и попал к нам, об этом говорили часовые.
27.12.1943
С Савостиным долго беседовал сегодня на бытовые темы. Он все толкует насчет деревни, садика, ручейка, спокойной от сует и трудностей жизни. Жена-хозяйка, даже пусть неграмотная, некрасивая, но здоровая, трудолюбивая.
Я насчет литературы все твердил; он же попробовал отвлечь меня от любви к писанию, уговорить, что я неталантлив, не имею способностей быть писателем. Он даже попробовал сам написать стихотворение, уверяя, что лучше меня напишет, но, конечно, у него ничего не получилось.
Долго еще он внушал мне, что я буду обыкновенным щелкопером, не более, а потому буду испытывать и нужду и лишения. С карандашом за ухом буду стоять в очереди за куском гуся, которого мне не хватит. А у него в это время будет несчитанный запас гусей, свиней и прочих живностей и он не будет бесцельно стоять за последние гроши в очереди.
Позже он пошел на НП. Я топил печь и решил назло ему, Савостину, еще больше писать. Заточил карандаш, приготовил бумагу, как вдруг, прибегают:
— Товарищ младший лейтенант, вас к телефону. — Пошел. Спрашиваю, кто вызывает?
— 89, — отвечают.
— Я вас слушаю.
— Вы что окончили? — Ответил.
— Так вы младший лейтенант?
— Да.
— А стрелковое дело изучали? — тут я решил, что меня хотят отправить в стрелки и сердце мое чуть-чуть екнуло, но потом решил: все равно нигде не погибну, но ответил: «Нет, не изучал, только минометное».
— А не можете ли вы мне посоветовать кого-либо?
— Нет, этого я не могу.
— Очень жаль, а нам нужны стрелковые офицеры.
Позже опять вызвали.
— Щетинин. Вы меня знаете? Слышали меня?
— Да, слышал.
— Так вот, нам нужен корреспондент. Я узнал, что вы можете им быть, и хотел бы вас забрать к себе в редакцию. Вы согласны?
— Да, но я должен быть с людьми, и изучать людей. Я согласен быть вашим корреспондентом, но находясь здесь.
— А так, чтобы вас отозвать для своей газеты совсем?
— Так я не могу. Я должен быть здесь, с людьми.
— Да, но вы, по-моему, уже достаточно с ними ознакомились. Так что если вы согласны, буду договариваться выше насчет вас.
— Я не возражаю.
Пошел к Соколову, рассказываю ему, а в это время телефон в третий раз вызывает. Пошел.
— Суботин, начальник контрразведки. Ящики. Как наладить подсчет, и почему они пропадают?
— Не знаю.
— Так вот, 1986 рублей разобьем на вас четверых и взыщем.
Опять пошел к Соколову. Вдруг снова… «С вещами быть на «Гомеле». Но прежде, чем туда идти — подойдите к телефону». Начали дознаваться, кто вызывает. Выяснилось, что всю эту комедию разыграл Савостин.
Потом он радовался и смеялся, как ловко он меня надул. А погода была к тому же неважная — ходить, грязь месить.
Вечером комсорг Колмагорцев младший лейтенант, весельчак и трофейщик — убит. Он полез за телом старшего лейтенанта Петрова, а у того было много трофеев: часы золотые немецкие, трое женских часов, портсигары, цепочки, два револьвера и многое другое. Взяли труп они вчетвером, но вдруг разорвалась мина. Колмагорцев и боец были убиты разорвавшейся миной, а двое других с перепугу забежали аж в другой батальон. Саперы говорят, что труп Петрова был заминирован немцами, и сейчас он еще лежит, не разминированный. Этой ночью должны извлечь мины.
Кипнис, бывший комсорг батальона — убит. Он, еврей, в звании красноармейца сумел быть комсоргом батальона. Но как только прислали сюда лейтенанта — его отправили в роту комсоргом и командиром отделения. Его убила мина и пулеметная очередь. Комсорг-лейтенант обо всем этом мне рассказал.
Ночью выдавали валенки. Бойцы мне получили, но у меня оказались один 39 один 42 размера.
28.12.1943
Сейчас на НП. Пишу письма домой.
Руднев украл бинокль и дал мне. Соколов прослышал от бойцов, что я взял сюда ящик жечь, ругался, что голову оторвет за него. Я не хотел неприятностей и стал искать выход из положения. Руднев пообещал выручить и через минут десять гляжу — тащит ящик. Позвонил Соколову: достали ящик. Ничего. Не ругается больше, удовлетворен.
А пока за письма. Напишу папе и Федоровским.
29.12.1943
Ночь поздняя. Писал рассказ. Немцы совершают временами (по ночам) сильные и беспокойные артналеты, очень короткие. В такие минуты всякий раз я подготавливаю свои вещи — на фронте всяко бывает.
Сегодня достал немного картошки — здесь всюду кучи валяются. Оттепель, и часть оттаяла, но снизу мерзлая. И она хорошей оказалась. Варил, кушал с маслом.
Мы стоим в балочке за Шевченко. Перед нами большущий фруктовый сад — его уже на половину изрубили. Нам жалко, печально, но не будешь же мерзнуть и пропадать, щадя сад, и мы рубим его без зазрения совести — люди пропадают и сад жалеть не время. Я сегодня тоже нарубил веток и топил ими целый день. Особенно хорошо идет на топку абрикос.
Ходил на КП батальона, отдал письма и взял газеты.
