Дневники. 1984 полностью

Опубликована рецензия П. Ульяшова. Наше приятие или неприятие критика заключено не в его оценке, а в том, как он прочел произведение. Мы можем простить привходящие обстоятельства — не можем простить искаженное чтение. Обязательно напишу П. Ульяшову письмишко.

Во вчерашнем номере «ЛГ» впервые упомянул меня В. Бондаренко. Критики «сорокалетних» не замечали меня несколько лет: пришлось, для ровности концепции были вынуждены.

Весь день вчера просидел на заседании СХ РСФСР. Было значительно интереснее, чем у писателей. Не образованнее ли они нас? Их сражение за модернистов и реалистов — сражение за художественную критику. Какая путаница у нас в определении предмета искусства!

25 мая, Самарканд. Пишу в 7 часов вечера уже в городе, где когда-то работал в юности. Здесь состоится конференция, связанная с историко-революционной темой. Проводит ее Суровцев. Он-то меня и пригласил. Вылетели вчера в 11.00. Вряд ли смогу передать то удивительное чувство, которое охватило меня, когда в 3 часа ночи прибыли в Самарканд. В памяти возникла молодость, удивительные дни в Навои, перелет 31 декабря из Душанбе в Самарканд и гонка на машине через всю пустыню

На что разменялись годы?

Во время этого перелета много думалось о романе. Есть опасность, что он перестроится, появившееся пятно размоется. Пока ясно, удивительно, с деталями, плавание Харона через Стикс и теплая, фосфоресцирующая вода, стекающая с весла. Не хватает только острого внутреннего счастья. Ни домашнего, ни социального. Может быть, главный герой — актер, кукольник, театральный режиссер, но что же тогда делать с его воспоминаниями?

Все утро спал, а в 3 часа дня поехали на экскурсию. Моя жизнь — это тоже целая эпоха. Другой пейзаж вокруг обсерватории, расчищен садик возле Гур-Эмира, отреставрирован купол Биби-ханым. Развалины мне были дороже Ценность памятника тускнеет от сознания, что в его строительстве применен современный башенный кран. Внутренние украшения мечетей, арабские письмена на голубом фоне, купола — все это напоминает мне Гренаду, которая еще так свежа. Удивительна загадка этой архитектуры, сотворенной из слов и абстрацкий.

Я впервые увидел Шах-и-Зинда — город мертвых. Как он недалеко от города живых! Я много размышляю о том, как близко мертвые соседствуют с живыми. Об истекающем электричестве душ. Сегодня пойду думать о романе. И своем выступлении. Его основой станет пассаж о фильме «Роза Люксембург» и октябрь В.И Ленина. Не пора ли нам кончать облегчать эти биографии?

26мая, Самарканд. Сегодня выступал на конференции. Все это было в зале университета. Без бумажки. На студенчество. Много хлопали и подарили цветы. Вечером ходил в баню: так грязно, что даже не присел. Парилка ужасная — из крана сочится пар. Вечером на площади Регистан было представление цветомузыки. Жуткий текст, бездарные стихи. Вспомнил такое же представление в Красном форте, в Индии.

Роман яснее — тихое, спокойное течение, повествовательное. Отказался ехать в Нукус и Хиву. Нет времени, пора торопиться. Всего взять нельзя. Выступал о падении жанра историко-революционной литературы, об ответственности писателя.

27мая, среда, Самарканд. Плохо спал, как и прошлую ночь. Под окном черный ход ресторана, ночные шумы. Неподалеку истошно, как в кишлаке, лает собака. Вечером читал «Он и она» В. Маканина. Вещь не очень удачная. Мне стало еще яснее, что произведение должно иметь обычные беллетристические рамки, иначе не получится общей метафоры. Писать в экспериментальной, научной форме интересней, но и легче. И все же Маканин и Киреев дают мне больше, чем кто-либо. Мне кажется, что избыток рационального сейчас начинает бороться в таланте Маканина, но это рациональное мне дорого

Мое выступление вчера было посвящено традиционным идеям дискредитации историко-революционной темы. Сегодня последний день и — домой! И еще недавно прочел статью Н. Говоровой в «Дружбе народов», там есть и обо мне. Сколько натяжек, силовых подтяжек в концепции, и сколько недодано.

Я вытерплю. Но ведь Маканин, его письма — явление очень незаурядное, «Он и она» — это не произведение ширпотреба. Где емкость письма, неожиданность мыслей, плотность их?

8 июня, Оренбург. Я дал согласие, и — пленник чести» — уже в Оренбурге. Здесь дни советской литературы. Открытие их состоялось в огромном дворце культуры. Прежнее ощущение полной интеллектуальной беспомощности: пришел не мой читатель, а «зритель». Этот зритель не хочет беседовать, не хочет вести диалог, он хочет только, чтобы его развлекали. Эти «дни» надо перекраивать.

На сцене устроил маленькую перекличку с новым гл. редактором «Совписа» В. Муссалитиным. Несколько дней назад устроил такую же на партсобрании с Ф. Кузнецовым. Я становлюсь склочником. Хорошо, что скоро в Москву.

Вечером гулял с Клавой В.: не сделать ли одного из ее братьев секретарем обкома? История с костромским секретарем не идет у меня из головы.