Утром ездили по Оренбургу, были в музее. Как всегда, меня интересует, как человеческая цивилизация зарождается и крепчает на пустых и тоскливых местах. Не успеешь обернуться, а уже быт, культура, традиции. Уже легенда: Пушкин, Даль, генерал-губернатор Покровский.
Были в деревне Берды, где стояла Золотая изба Пугачева. По-хорошему удивил музей Пушкина в сельской школе, милые девочки в белых фартучках, славная, ласковая показуха. Это, наверное, путь развития народа — через интерес, через самостоятельность. Но все же не утерпел и задал девочкам, которые читали стихи, два вопроса: «Что такое приказный дьяк» и «Какого цвета изумруд». Не знают.
Вечером был у Николая Струзюмова. Это молодой писатель, проза которого мне нравится. Жена — Елена Генриховна, сын Дима, хорошо поговорили, милая семья, добрая гостеприимная женщина.
Вечером долго говорил с Григорием Колюжным. Тот — о своей жизни и самолете. В его высказываниях о литературе много механистического, хотя все довольно занимательно. Но любой экстремизм мне претит. Любой долг, возведенный в абсолют, раздражает.
16.30 дня. — уже в Бугуруслане. Утром же встречался с шефом местной Культуры — Николаем. Фамилию и отчество в памяти не удержал. Он сказал: из 50 учителей лишь трое записаны в библиотеку и из них лишь один — словесник. Сам он за год прочел 44 книги, разных — это по его собственному библиотечному формуляру. Никто из учителей не выписывает «Нового мира», и «Знамени». А вчера начальник милиции интересно говорил мне, что город плодит нищету. Горожанин хочет лишь набить пузо. Его жизнь однотонна. Так и сказал.
Сегодня в «Правде» — большая статья А. Ерохина «Черные начинают и выигрывают» о «Временителе». Это опять огонь по мне, очерняю время.
В Бугуруслан приехали, воспаленные жарой, отлаяли горначальство, отказались от коротких, как сношения в публичном доме, выступлений. Я долго объяснял, что выступаю не с концертными номерами, где тексты отлетают от уст. Каждое выступление перед читателем — это творческий акт, я могу взять только затратой энергии. Гордость и честолюбие не позволяют мне это делать плохо.
Причиной отказа стало и то, что на 18 часов был назначен вечер в городском ДК. Меня страшило, что я выговорюсь, проговорю отдельные блоки, не наработаю новых мыслей, старые, как бы они ни были эффектны, постесняюсь произнести второй раз. Вообще общественная свалка меня, прозаика, страшит. Поэты читают все те же стихи, а мне при моем положении надо придумывать «кунштюк». В этом-то случае приходится еще говорить и под кинжальным огнем взглядов коллег в спину. Они-то уж заметят любой повтор. О милый мир литературы!
На этот раз, в отличие от свалки в Оренбурге, все было подготовлено, раздали вопросы, ведущая, горкомовская девушка, собрала о каждом кое-какую библиографию. Я видел приводные ремни, ниточки, за которые дергали, творился по естественным законам большой спектакль, который был интересен и зрителям, и участникам.
