На репетиции я предложил ему за ширмой во второй картине оставить танцующую пару, или две, а не массу. Она будет отражаться во всех зеркалах, а основная масса будет играть самостоятельную роль и на виду. Это — интереснее актерам и эффектнее для зеркал. И главная прелесть не в отражении, а в том, что оно дает возможность мгновенно скрыть всю толпу.
— Коля, помоги. Давай предложения.
— Да я, Ю.А., все время делаю это, то скажу Васильеву, то осветителям.
— У меня вот какое предложение: а что если ты Неизвестный? Это было бы великолепно для спектакля, ты так интересно показываешь его?
— Не хватит сил… заволнуюсь… А может быть, отважусь… А?
Вечером слушал с восьмой картины запись «Маскарада» на радио (1953 год).
Еще так резко, противно мне не было — все во мне протестует… Радиозапись — и клад и бич для актера…
Живу в себе, а не в партнере, нет общения. Как далеко ушел я от того, что записал, да и тогда, наверно, играл лучше. Медленно, тяжело, не разговорно, декламация. Последние спектакли были страстнее и стремительнее. Я все время негодовал на Нину и Неизвестного, а тут сам «повис». Думаю, что последние спектакли были и мудрее.
Что я сейчас внесу в роль?
Прекрасно говорит Ю.А. Очень точно разработан рисунок у Оленина. Смышляева — как все Нины.
Я часто, часто внешен, а это всего хуже, когда во внешнем рисунке, иногда увлечен голосом — тоже не укрепляет содержание.
Оленин, Розен-Санин[579], Хандомиров[580]… Странное окружение… Они живы, где-то здесь, рядом со мной, но законами природы отгорожены от меня навсегда, и не скажут ни слова, кроме тех, что записали…
Нет, оказывается, не слышу я себя. Хотя мне и тогда запись не понравилась, но не настолько, как сейчас.
Везде лучше, где слово не перегружается содержанием (оказывается, и без этого оно доходит), не тяжелится, когда фраза легче, разговорнее. Где снята «значительность», всегда получается и значительно и со смыслом, в противном же случае — нестерпимо мучительно. Еще одно: радисты не дают вести роль в звуке, которым я играю, а без звука — я без нутра. Привычки.
Я доказнил себя до конца, дослушал, чтобы не повторить ничего из того, что не принял сейчас.
Еще одно… В заботе сэкономить силы я не доводил интонации ни доверху, ни донизу, и они вялы.
Надо репетировать, репетировать, по мысли, по общению… Нельзя позволять себе «мастерство». Стыдно. Самоуверенность. Успокоился! Да…
Не сумел записать!
Бездарь, бездарь!..
Шестая картина.
Пока баронесса здесь и молчит, для Звездича объект — она сама по себе. Как только выяснилась истинная причина ее посещения, объект Звездича — Арбенин, Нина.
Пришел кто-то? Какая-то девушка-женщина! Баронесса! Несколько разных, щедрых, объемных переключений.
Нужно найти тему веры в бога. Сейчас говорят лишь слова, но в те времена для фанатиков веры они были иного значения. Она становится уже «Жанной д'Арк». Она опаляет его. За ее словами несущая ее стихия. Не разумные доводы, но мысли на крыльях страстей. Лермонтов услышал у людей возможность таких страстей.
— Ю.А., наверно, я виноват в том, что просил разрешения репетировать потише, я боюсь, меня не хватит иначе, и свел все к простой механике.
— Нет, нет, не принимай вину всех на себя. У тебя стаж в роли полуторадесятилетний, и твоя возбудимость и твоя легкость меня успокаивают, в тебе не окостенело со временем и возрастом живое и трепетное. И сейчас уже много нового у тебя. Кстати, сегодня очень хорошо ищешь. Намечается много нового. Продолжай искать так же, не перегружая себя. Мне надо развернуть других. Надо развернуть так, чтобы не подменять чувств костылями техники.
Нужно, чтобы спектакль вырос из музыки.
Ю.А. пришел к заключению, что Штраль — не жертва, а порок.
Не случайно, что Лермонтов дал баронессе немецкую фамилию — «Штраль». Она сдержанна, холодна, расчетлива. Она с легкостью отдает свою приятельницу Нину в жертву клевете и позору.
Ю.А. исключает малейшую возможность со стороны Арбенина отнестись к ней сочувственно, а мне хочется это делать и жаль расставаться с крупицами «человеческого» в образе Арбенина. Мне кажется, такое обедняет образ и замысел. «Убедившись» в причастности «сводни» к делам Нины, он — беспощадно жесток. Это и вернее и интереснее.
Ю.А. отказался от мысли, что Арбенин в баронессе сразу узнал Нину.
— Пожалуй, ты прав. Делай так, как делал: узнавай в баронессе Нину со словами: «Какое подозрение…»
Дирекция погоняет Ю.А. тем, что спектакль объявлен и билеты проданы, но, во-первых, на него это никогда не действовало, во-вторых, зря торопят, потому что он сейчас настроен творчески и действительно рождаются хорошие вещи. И нельзя комкать репетиции. Всегда Ю.А. затягивает сроки, но сейчас жаль его торопить, каждый день приносит новое и интересное, а выпустить третьего — значит смять, скомкать спектакль и играть на старый лад.