Что обещает 64-й?
Червоточина во мне, что ли? Что-то с трудом я заставляю [себя] верить в хорошее будущее, точнее — с осторожностью. Так приучила меня вести [себя] со своими мечтами жизнь. Я так напуган, что стал суеверен, и дневник мой… а впрочем, беспокойную горечь кому же доверить? Не на своих же наваливать всю муть, а выговориться надо, иначе захлебнёшься.
Людям я понесу то, что посветлее.
Несколько дней подряд включаю телевизор (не устоял и я, приобрел больше для того, чтобы видеть то, чего не смогу увидеть ни при каких обстоятельствах). Так вот смотрю и — о, боже! — какая ерунда, какая бедная фантазия оделась в богатые одежды! Один «голубой огонек» чего стоит! Вот уж мещанство-то развелось!
Беседа Ю.А.
[…] — Конечно, спектакль держится Н.Д., и не будет спектакля, если не будет Н.Д., но не будет спектакля, если не будет и окружения.
Мы не говорили с ним о роли, о спектакле. Когда спектакль репетировался, я с ним не репетировал совсем. Я видел, он слушает и примеряется к законам, установленным спектаклем… И вот он на сцене в новом качестве. Существует по законам взаимосвязи.
— Вы видите Н.Д., он видит вас, и вы взаимодействуете друг с другом.
Блок говорил о Шекспире, о реализме и романтизме: «Истинный реализм — реализм большого стиля — составляет самую сердцевину романтизма», «Романтизм — новый способ жить, с удесятеренной силой».
Это не ходули, не «изображение», а существование.
Я предлагаю всем вам, всему театру взять стихи, отрывки из Шекспира и Лермонтова, каждый должен дополнительно встретиться с этими авторами.
Удесятеренная сила требует соответствующей техники, техники особой прочности, чтобы она выдержала столкновение, погружение в мир страстей.
У людей есть большая потребность в высоких переживаниях. На каждый спектакль люди стали приходить с надеждой, что тут происходит искусство. Их надо не обмануть.
Марецкая интересно смотрела спектакль. Обычно она мне говорит, что будет судить не по моим рассказам, а посмотрев. Смотрит обычно с карандашом и бумагой, чтобы мне рассказать потом подробно.
На спектакле она забыла бумагу и карандаш и себя. Была страшно взволнована и много плакала.
Спектакль выводит людей из «сидячего равнодушия».
Мне рассказывали о двух молодых людях — современных и скептических. Они сказали после спектакля, что «стали по-другому думать о жизни».
«МАСКАРАД»
Сегодня будет очень много народу.
Спектакль в общем прошел хорошо.
У меня мне понравился первый акт. Легко, разговорно, непринужденно. (Все считают, что у меня лучший — финал, 3-й акт.)
На спектакле: Е. Сурков, Раевский[581], Чушкин[582] и, оказывается, В. Лысенко[583] («Когда улетают аисты»).
Е. Сурков нашел, что «Маскарад» едва ли не лучший спектакль Завадского. «Центр — ты. Великолепно вскрыт текст, второй, третий планы. Молодость и глубина. Особенно силен финал. Вдохновенно. И там потолок был высок, поднял его еще выше. Так волнует, что нет сил оторваться. Преступно замалчивается выдающаяся работа, как замолчали «Отелло». Подробно расскажу при встрече.
Спектакль построен от Хачатуряна; по форме более отдаленный от нас, он стал по содержанию современнее».
Ночью звонил В. Лысенко:
— Буду говорить без реверансов, серьезно…
Если отстраниться от вас, если вас не будет, спектакля не будет. Вы не играете, вы — живете, как живете в Кристиане. Это перевоплощение полное.
Все около вас живут в другом жанре. Если у вас огромный накал трагедии, то все живут в мелодраме. До обобщения, до трагедии доводите вы один. Прием с дирижером мне очень понравился, но, мне кажется, его мало. Завадский решил сделать смелое, но дошел до половины, где-то на середине остановился. Это о сценическом стиле. «Убийц на площадях казнят» — так сильно; очень нужно чуть больше паузу, чтобы до конца понять, чтобы мысль оформилась. Финальная сцена великолепна, мощна.
Тринадцатого пришла страшная весть из Сухуми — скончался наш директор М. С. Никонов.
Очень жаль славного человека, хорошего директора.
Сегодня его хоронили.
Театральный народ любил его, это очевидно и по количеству собравшихся, и по тону речей (не фарисействовали), и по поведению.
Ясно, что ушел один из самых талантливых директоров, с большой практикой, любовью к театру, с талантом вести его.
Театр потерял очень много.
Сперантова[584], Дорн[585] и еще кто-то говорили, что М. С. очень меня «любил и ценил, выделял из всех — относился исключительно хорошо».
Тем горше!
«ЛЕНИНГРАДСКИЙ ПРОСПЕКТ»
[…] Грязный стал спектакль: декорации изношены, обслуживание, свет — плохие. Артисты развлекаются — держат Сошальская да Баранцев, играют, как положено, только со мной…
Не будут приняты меры, конец наступит раньше срока.
А в общем, слушают и внимательно слушают и жаль, что мы не на высоте. В третьем акте даже слезы, и много слез.
Смотрел в вахтанговском театре[586] спектакль их школы — «Добрый человек из Сезуана» Брехта.
Спектакль в плане театра. Режиссер решил спектакль свободно, легко и изобретательно. Хороший спектакль.