В боксе стоит полковник Исааксон. Судья спраши- 1904 вает:
Находите ли вы какую-нибудь неправильность в показаниях истицы?
Есть маленькая неправильность: истица не сказала ни единого слова правды. Дело было так. Она буянила в тюрьме и буквально каждый день засыпала судебную комиссию жалобами. Комиссия отрядила генерала Фитц-Гюга проверить эти жалобы. Они не подтвердились. Тогда генерал Фитц-Гюг послал ей предписание, прося никому не писать своих жалоб. Это-то предписание она и выдает за ревнивую просьбу не сообщаться с посторонними.
Судья. Истица уверяет, что из-за предложения Фитц-Гюга ей пришлось отказаться от брачных предложений другого богатого джентльмена. Правда ли это?
Конечно, нет.
М-с Софья-Анна Вотсон начинает дико браниться, размахивать руками и взывать к сочувствию публики. Но публика и без того ей сочувствует.
Генерал Фитц-Гюг со снисходительной улыбкой подтверждает, что нет и тени правды во всех обвинениях, направленных против него. Единственное «письмо», которое он написал ей, состояло из таких слов:
«Предлагаю вам ничего не писать мне».
Судья говорит присяжным свою обычную речь. Вотсон его прерывает:
«Джентльмены! Вы не слыхали моих свидетелей. Им не дали говорить. Им заткнули рот. Судья — сосед и товарищ моего обидчика! Я страдаю невинно!»
Публика аплодирует. Foreman1 присяжных заявляет решение семи против пяти в пользу подсудимого. На галерее смятение. «Их подкупили!» — кричит мой сосед. «Оскорбляют невинных женщин!» — возмущается почтенная матрона. Публика долго еще не расходится, жестами и криками выражая свой протест.
Ясно, что общественное мнение было на стороне этой лживой, нелепой женщины. Неужели у него так извращены понятия о справедливости? Или ему нужно что-нибудь другое, помимо справедливости? И разве не оно создало эти понятия? Разве возможно требование оправдания виновной женщины в стране, где у женщины права равны мужским? И не показывают ли все эти жестокие преследования за breach of promise, что в английском народе на женщину смотрят как на существо до того слабейшее мужчины, что к нему нужно проявлять не справедливость, а снисхождение?
Да ведь иначе этого и не объяснишь!
Из 12-ти человек пятеро высказываются в пользу виноватой. Толпа, огромное большинство, стоит на стороне этих пятерых. Да и самые процессы, разве они не говорят того же? Почему карают только
Старшина присяжных (англ.).
Корреспонденции из Лондона мужчину? Почему обвиняют только женщины? Добро бы дело шло об изнасиловании, тогда другой вопрос! А то ведь дальше рукопожатий или — horribile dictu1 — поцелуев отношения у истца и ответчика почти никогда не заходят.
Нет, что бы ни толковали наши восторженные пошехонцы, — такое юридическое отношение к женщине лучше всего показывает истинное ее положение на вольных берегах Темзы.
21
В. В. ВЕРЕЩАГИН
(Из личных воспоминаний)
Я знал его лично, но это было так давно, что у меня в памяти почти только и сохранилось, что величавая поступь, странная порывистость манер и та деловитая поспешность, которая, отнюдь не переходя в юркость, еще больше оттеняла спокойную патриархальность всей его фигуры.
Но две-три беседы — или, вернее, два-три отрывка из бесед — какими-то островками уцелели у меня в памяти. Помню, я был еще юношей, когда привез он в Одессу своего «Наполеона» и, увидав самого художника, я повторил ему ходячую тогда фразу, будто картины его — протест против войны, война с войною и т. д.
Художник даже рассердился:
Нет, это просто оскорбительно, — заговорил он горячо, — и кто эту басню выдумал? Никаких протестов у меня нет, а рисую я, что видел, как видел, рисую вещи, а не чувства. Чувства свои рисовать нынче пошли те, кто вещей рисовать не умеет.
Этот пассаж я привожу потому, что он наводит на кое-какие сопоставления, но раньше передам другой «островок».
По какому поводу, не помню, заговорили мы о фотографии. Я и сказал, что, хотя теперь фотографические камеры обогатили зрительные наши впечатления, поле художника нисколько не сузилось: его лиризм, мелодичность его настроений, синтез образов остались при нем.
Верещагин опять вспылил:
Все эти лиризмы да синтезы нынче газетчики выдумали. Я видел за границей такие снимки, которым любой художник позавидовал бы. Теперь это у французов такая мода объявилась: если художник линии ровно провести не умеет, бездельничает, он берется свои настроения срисовывать, а всякую порядочную картину третирует свысока:
Фи, — говорит, — это фотография!
И Василий Васильевич стал выяснять любимую свою идею о том, что движение живописи будет обусловлено только более точным знанием естественных наук и стремлением художника изображать толь-
1 страшно сказать (лат.)
482 ко то, что он видит, не фантазируя, не манерничая, не 1904 полагаясь на сверхъестественные интуиции.
