Дальше на траве сгустилась толпа, состоящая почти исключительно из одних мужчин. Все больше приказчики, мелкие клерки в соломенных шляпах, бледные, с тросточками и раззолоченными це-
Корреспонденции из Лондона почками часов. Брючки у них
закатаны, и все они до того схожи, что кажется, будто их делали гуртом на какой-нибудь фабрике. Внимание их сосредоточено на словесном турнире двух спорщиков — агностика и теософа. У агностика широкий, потный затылок, а теософ — юркий, остробородый старик, прыгающий, как воробей, при каждом своем слове.
Агностик говорит грузным басом:
Я верю только в то, что вижу. А в то, чего не вижу, — не верю. Всякий, кто говорит противное, — или дурак, или лицемер.
Позвольте, дорогой сэр, если я вам докажу, что вы именно так поступаете, — согласитесь ли вы признать, что вы и дурак, и лицемер.
Никогда вы этого не сделаете…
Сию минуту. Вы только что сказали, что уверены в своем мнении.
Уверен.
А мнения своего вы никогда не видели. Стало быть, вы, дорогой сэр, и дурак, и лицемер.
Клерки захихикали; широкий затылок агностика стал еще шире; но, сколько он ни копошился у себя в голове, —
Никак желанное словцо Не приходило на язык.
Старичок уже непрестанно подпрыгивает: «а Австралию вы видали когда-нибудь? Нет? Так, значит, вы не верите в существование Австралии? И в существование генерала Куропаткина не верите? Или, может быть, вы имели личное свидание с генералом Куропаткиным? Может быть, он вас приглашал к себе во дворец (!) на совещание по поводу Порт-Артура; пожалуйте, м-р Джонсон».
Дальше — барабан Армии спасения. Дальше спириты в поэтическом гимне молящиеся «вездесущим духам» умерших.
Эй, вы, — кричит им какой-то пьяный, — отчего вы считаете своих «вездесущих духов» такими дураками? Раз они вездесущи, значит, они могут бесплатно слушать оперу в Covent-Garden’e. А раз им доступна опера, слушать ваше визжание у них не будет никакой охоты. Так что напрасно вы им молитесь… Они не слушают вас.
Даже полисмены улыбаются.
Дальше. На лужайке толпа развернулась широким полукругом, ибо оратор не стоит на месте, а бегает взад и вперед. Слышу отдельные выражения:
Этот карманный воришка Остин Чемберлен, у которого голова так же пуста, как и у его отца… Но удержаться от воровства этой подлой шайке, нашему кабинету, так же трудно, как мне сесть верхом на эту пуговицу…
Но все это уже начинает утомлять зрителя. Толпа ни минуты не стоит на месте, движется от одного оратора к другому, по-праздничному настроенная, пришедшая в парк не только послу- 1904
шать о Чемберлене, но и воздухом подышать, и новый галстух показать всему миру, и побегать по травке с детьми. Отсюда такой легкомысленно-незначительный характер всего этого «народного форума». Люди поговорят, поговорят, другие их послушают и разойдутся в разные стороны, друг другом довольные, но нисколько не подвинувшиеся в миросозерцании своем в ту или другую сторону.
Образовательного значения нельзя признать за всеми этими беседами уже хотя бы потому, что все говорящие, или почти все, так же невежественны, как и их аудитория. Если вы хотите постичь, как низок, безнадежно, невероятно низок сознательный уровень «просвещенных дикарей в цилиндрах», проведите несколько часов вашего воскресенья в Гайд-парке.
Если что во всем этом обычае хорошо, так это драгоценное сознание, что какая бы беда с тобой ни приключилась, ты не одинок, не беззащитен в своем горе; ты можешь апеллировать к своему народу, найдя у него сочувствие, помощь, поддержку. Оттого так тверда походка у британца, оттого-то так высоко держит он голову.
А прочие достоинства в виде этих митингов — «мираж и видимость». Ничего больше.
32
ОБ АНГЛИЙСКОМ ТЕАТРЕ
(От нашего лондонского корреспондента)
— Нет никаких практических средств для поощрения драматического искусства. Англия, по-моему, наиболее изолирована от остальных, и ее народ все еще пробавляется мелодрамой. И мне кажется, что исключительная любовь к спорту убила среди нас интеллектуальную драму..
Такой непочтительный ответ получили англичане от известного голландского драматурга Гейермана — на запрос одного журнала, как исправить ужасное положение, в котором находится теперь английский театр.
Чтобы намекнуть читателю, каково это положение, мне достаточно сказать, что та декоративная пьеса Сарду «Данте», которая в Одессе провалилась с первого разу, здесь, в Доулилэнском театре, выдержала сотни представлений. Наши театральные завсегдатаи нашли пьесу неуважением к себе со стороны антрепренера, наша театральная критика отметила, что даже от Сарду нельзя было ожидать ничего подобного, а в Лондоне эта драма исполнялась с участием такого имени, как сэр Генри Ирвин, и когда я, возмущенный, уходил со второго акта, то слышал восторженные возгласы публики и видел ее довольные лица.
Английской оперы и совсем нет. Есть оперетка — но не задорная, дразнящая, радостная, а какая-то добродетельная, тощая, наглухо за-
Корреспонденции из Лондона стегнутая. Гениальнейшая из
