них — «Гейша», только не та, какую вы знаете в вольном русском переводе, а благонравная и прилизанная. Пьесы, которые у нас имели бы громадный успех — пьесы О. Уайльда, Бернарда Шоу (Shaw), Пинеро, — здесь проваливаются зауряд, и никакой антрепренер не примет вашей пьесы, если в ней нет американской тетушки с наследством, добродетельного героя в чистом воротничке, адского злодея, у которого в каждом кармане по револьверу, и т. д. Заграничных влияний нет никаких; и в то время, как Чехов, Гауптман, Метерлинк волнуют Европу новыми переливами жизни, — здесь задачи драматургии сводятся к воспроизведению на сцене столкновения поездов, наводнения, войны и т. д.
Если к этому прибавить театральную цензуру, о моральном горизонте которой можно судить хотя бы по тому, что она запретила представление «Призраков» Ибсена и «Монну Ванну» Метерлинка, то читателю будет понятно, почему положение английской драмы стало предметом таких бурных споров в лучших кругах английского общества. <...>
В последней книжке «Review of Reviews» есть статья Стэда о театре. Этот журналист достиг 55-летнего возраста и ни разу не был в Мельпоменовом храме. Почему? А вот послушайте:
«Половина наилучших пьес вращается на прелюбодеянии или на борьбе с ним. Глупо предполагать, что такой вопрос — наиболее изо всех возбуждающий, может быть обсуждаем со всею свободою и силой выражения, какую ему придает соединенный гений автора и актера, — и не развратить зрителей, в чьих жилах кипит горячая кровь юности».
«Для воспламенения чувств — зрелище страстной любви к прекрасной женщине представляет собою лучшее средство, — а я искренно сознаюсь, что я обязан своей нравственностью традициям пуританского воспитания».
Дальше автор требует общественного вмешательства в частную жизнь актрис, дабы и здесь искоренить «соблазн», — но мы остановимся только на предыдущих строках. То, что их написал «наименее английский» изо всех журналистов, человек, которого англичане называют «слишком континентальным», — говорит только, что другой британский литератор написал бы еще более чопорную, еще более ханжескую статью.
Таким образом, «традиции пуританского воспитания» оторвали британцев от ощущения главной трагедии бытия — трагедии любви.
Трагедия мысли — фаустовская трагедия — также чужда стране эмпиризма. Трагедия воли не может быть сознаваема там, где идеалы сытости, пищеварения и довольства почти достигнуты теми, кто доселе заведовал общественной сценой — средним сословием.
Словом, «трагическое» уничтожилось в стране Шекспира. Жизнь перестала восприниматься как борьба идеала и действительности, — слишком уж ее захлестнула волна самодовольства, комфорта и мелочной практичности, принесенных правящим классом.
И самая эта идея — о производстве гения благодаря 1904
денежному вкладу — еще строже осуждает страну на полное духовное бесплодие.
Покинув приходно-расходную книгу в 7 часов вечера, средний англичанин ищет развлечения в театре. Не мыслей — для мыслей есть у него парламент; не поэзии — поэзия не годится для отдыха; не поучений — разве он не бывает в церкви? не какого-нибудь нового жизнеощущения — разве он француз или мальчишка! — нет, ему нужно только что-нибудь полегче, поудобнее. Если бы ему на сцене изобразить «Вишневый сад» — он пошел бы в кассу и потребовал бы свои деньги обратно. Реформы в искусстве? — Нет, это слишком некомфортабельно. Декорацию мнений — сколько хочешь, но добродетельного героя, американскую тетушку и сочетания законным браком в пятом акте оставляй в неприкосновенности: этого требует и пищеварение, и «традиции пуританского воспитания».
II
Наметивши социальные причины упадка английской драмы, перехожу к советам об ее поднятии со стороны компетентных лиц.
Б. Бьернсон, вечный защитник установленных учреждений, старающийся покорить им человека, высказывается в пользу государственного покровительства театру. <...>
Почти все остальные мнения радикально противоположного характера.
Молодой критик Честертон пишет:
«Единственное, по-моему, средство для обновления драмы таково: все мы должны выкрасить себе лица и выйти актерствовать на улицу. Нынче принято думать, что часовой механизм комитетов может выправить нашу военную организацию, церковную, театральную, — а мы в это время можем почитывать спортивные газеты. Но военное дело может быть исправлено только воинственным народом, церковное — религиозным, а дело театра — народом театральным. Бесполезно требовать от человека, чтобы он сеял зерна истинной драмы, если он никогда не чувствовал ничего драматического, если у него никогда не было потребности надеть маску и громко плакать. Драма должна выйти из народа, как и все прочее».
Несмотря на шутовскую форму этого ответа, в нем кроется здоровая мысль о независимости культурных явлений от преднамеренных воздействий человека.
Известный романист Холл Кейн высказывается в том же смысле:
