Сейчас как будто начался просвет: легче. Третьего дня, в воскресение 1-го ноября сидит у меня Сапир, вдруг звонок, приходит усач и спрашивает меня. Я испугался. Уж очень много катастроф приносили мне все эти усачи! Оказалось, этот усач принес мне 250 долларов от Ломоносовой. За что? Для чего? Не знаю. Но это — спасение.
Мура читает. Жадно хочет рисовать.
У Языкова хорошо:
О! когда на жизнь иную* Променяешь ты, поэт, Эту порчу юных лет, Эту сволочь деловую Прозаических сyeт.
Мура. — Ты думаешь, что я изображаю, будто я (= воображаю).
Учу ее английскому языку. Она знает слова:
looking-glass, handkerchief, hand, foot, boot, girl, boy, ball, dog, cat, mouse, house, yellow, red, blue, I see, I like, good, shop, baby89.
Учу ее завязывать узлы. Это целая наука.
Мура: — А ты, мама, была когда-нибудь на другой звезде?
8 или 9 декабря. Был у Клюева с Дактилем. Живет он на Морской в номерах. Квартира стилизованная — стол застлан парчой,
иконы и церковные книги. Вдоль стен лавки — похо- 1925
же на келью иеромонаха. И сам он жирен, хитроумен, непрям и елеен. Похож на квасника, в линялой рубахе без пояса. Бранил Ионова: ограбил, не заплатил за книжку о Ленине. «Вы, говорит, должны были бы эти деньги отдать в фонд Ильича». Ая ему: «Вы бы мне хоть на ситничек дали».
Потому что у меня и на ситничек нет (и он указал на стол, где на парчовой скатерти лежали черные корочки).
Я был у него по поводу анкеты о Некрасове.
Я уж вам одну такую оболванил.
Яне получал.
Я дал ее такому кучерявенькому. Ну да напишу новую, насколько моего скудоумия хватит, и с парнишкой пришлю — вот с этим.
В комнате вертелся парнишка — смазливый — не то половой из трактира, не то послушник из монастыря.
Покупал очки. Готовых нету. Пришлось заказать. Был у Горли- на по делу Богданович. Ее очень ущемляет Николай Петров: выжу- чивает у нее гонорар, который причитается ей как переводчице «Скипетра». Эту пьесу привез ей Тарле, я пристроил ее в Госиздате. Теперь Александринский театр ставит ее. Постановщик — Петров оспаривает право Татьяны Александровны на гонорар и заявляет, что он так много внес творческой работы в эту пьесу, что ему полагаются все 100% авторских за «Скипетр».
Желаю к мамке я ходить И там побольше пива пить.
«Каракуль» объявление в газете. Мура говорит: этими мехами твой бородуля пишет. (Бородуля писал каракулями.)
Извозчика М. Б. спросила: Сколько тебе лет? — 7 червонцев!
17 декабря. Только что написал в своем «Бородуле» слова: Конец пятой части.
Три четверти девятого. Ура! Ура! Мне осталась только четвертая часть (о суде), за которую я даже не принимался. И нужно выправить все. И боюсь цензуры. Но главное сделано. Вся эта вещь написана мною лежа, во время самой тяжелой болезни. Болезнь заключается в слабости и, главное, тупости. Больше 5 часов в течение дня я туп беспросветно, мозги никак не работают, я даже читать не могу.
Лежать мне было хорошо. Свой кабинет я отдал Коле на день и Бобе на ночь, а сам устроился в узенькой комнатке, где родилась Мура, обставил свою кровать табуретом и двумя столиками — и царапаю карандашом с утра до ночи. Трудность моей работы заключается в том, что я ни одной строки не могу написать сразу. Никогда я не наблюдал, чтобыкому-нибудь другому с таким трудом давалась самая
1925 техника писания. Я перестраиваю каждую фразу семь
или восемь раз, прежде чем она принимает сколько- нибудь приличный вид. Во всем «Бородуле» нет строки, которая была бы сочинена без помарок. Поэтому писание происходило так: я на всевозможных клочках писал карандашом черт знает что, на следующий день переделывал и исправлял написанное, Боба брал мою исчерканную рукопись и переписывал ее на машинке, я снова черкал ее, Боба снова переписывал, я снова черкал — и сдавал в переписку барышне «Красной газеты». Оттого-то в течение 100 дней я написал 90 страниц, — т. е. меньше страницы в день в результате целодневного и ежедневного напряженного труда. Ясно, что я болен. У меня вялость мозга. Но как ее лечить, я не знаю.
25/ХИ, пятница. Лежу в инфлуэнце. С 20-го в жару и безде- льи. Мне оставалось два дня — покончить с корректурами книги о Некрасове и с «Бородулей» — и вдруг
Как ураган, недуг примчался*.
Болит правое ухо, правая часть головы, ни читать, ни писать, умираю. Был Тынянов, сидел у меня полдня — как всегда светлый, искрящийся. К моему удивлению, он не все забраковал в моей книге о Некрасове (я показывал ему статью «Проза ли?»). Начало ему не понравилось, а главка о рифмах и паузах вызвала шумную похвалу.
