Правлю свою статью об Эйхенбауме — для печати. 25 первых страниц вполне приличны. Нужно переделать конец, и статья будет недурна. Думаю послать ее в «Печать и революцию». Мне больно полемизировать с Эйхенбаумом. Он милый, скромный человек, с доброй улыбкой, у него милая дочь, усталая жена, он любит свою работу и в последнее время относится ко мне хорошо. Но его статья о Некрасове написана с надменным педантизмом, за которым скрыто невежество.
Был сегодня с Мурой у Тыняновых. Тынянов приезжает из Крыма во вторник к именинам своей Инночки.
Сегодня Клячко в саду играл в карты. Он только что приехал из Москвы и завтра опять уезжает. Я дважды подходил к его столу с рукописями, просил дать мне 5-минутную аудиенцию, — он не дал. «Завтра, завтра»! Это так оскорбило меня и удручило, что я — вот не сплю всю ночь и сердце у меня очень болит. Если бы ко мне в любое время подошел не мой ближайший сотрудник, а подошел бы мой портной или моя кухарка, я нашел бы 5 мин. для разговора с ними.
Фидман уехал. Дактиль.
17 авг. Четверть 8-го. Конечно, Клячко не идет. Половина 8-го. Клячко не идет. А я не спал — всю ночь, поджидая 7 часов. Пришел. Все хорошо. Говорит, что до 1-го января он не намерен менять условий.
24 августа. Понедельник. Приехал Тынянов. Дня 3 назад. Я сейчас же засел с ним за его роман. Он согласился со мною, что всю главу о восстании нужно переделать. Мил, уступчив, говорлив. Он поселяется у нас на неделю, специально для переделки романа. Денег у меня по-прежнему нет. Клячко обещает лишь через две недели.
Ю. Н. Тынянов завтракал у нас. Сама вежливость — и анекдоты. Анекдот о Шкловском. Шкловский подарил Тынянову гал- стух: «Вот возьми, у тебя плохой, я тебе и завяжу». Завязал, и они пошли в гости — к Жаку Израилевичу. Сидят. Жак всматривается. «У вас, Ю. Н., галстух удивительно похож на мой. Жена, дай-ка мне мой!» Шковский успокаивает: «Не беспокойся, это твой и есть».
Пришел Шкловский к Игнатке требовать у него гонорара. Оказалось, что Игнатка полгода обманывал Шкловского и не выдавал его матери следуемого Шкловскому гонорара. Тот рассвирепел — и хвать золотые часы со стола. «Не отдам, 1925
пока не заплатишь».
О Шахматове. Тынянов, молодой студент, пришел к Шахматову и говорит: «Я интересуюсь синтаксисом». Шахматов скромно: «И я».
О С. А. Венгерове. Умирая, он просил Тынянова и Томашевско- го: «Поговорите при мне о формальном методе».
О Томашевском: это забулдыга-педант. Он даже в забулдыжестве — педант.
О себе. Сейчас в Крыму он стоял у ж.
Муре очень нравится Пушкин. «Он умер? Я выкопаю его из могилы и попрошу, чтобы он писал еще».
А Ленин ? Он тоже умер ? Как жаль: все хорошие люди умирают.
31 августа. У Тынянова нет денег жить на даче. Он уехал с женою и Инной неделю назад и в залог оставил свои вещи. Сегодня привез в пансион деньги, приехал за вещами. Мы с ним славно говорили о Глебе Успенском и Щедрине. Он говорит, что Лесков ему гораздо дороже Тургенева, что Эйхенбаум неправ, выводя Лескова от Даля. На Лескова явно влияла манера Тургенева. Возмущались мы оба положением Осипа Мандельштама: фининспектор наложил на его заработок секвестор, и теперь Мандельштам нигде даже аванса получить не может. Решили собраться и протестовать. Увидеть бы Калинина или Каменева.
Сегодня купался в реке: великолепно. Вообще день замечательный.
Мура: — А неужели «Гайавату» не Пушкин написал?
4 сентября. Вчера был в городе. Получил новые повестки от фининспектора. В Госиздате встретил Сологуба. Он вместе с Фе- диным и др. писателями сговаривался с Ионовым насчет хождения в субботу к стенам Академии с приветствием. Я заговорил о том, что хотя бы к 200-летию Академии следовало бы снять с писателей тяготы свободной профессии. Свободная профессия — в современном русском быту — это нечто не слишком почтенное.
1925 2-го сентября судили какую-то женщину, и одна сви
детельница на суде оказалась нашей сотоваркой [вклеена газетная вырезка — Е. Ч.]:
«Леля с Казанской улицы» — совсем молоденькая, в скромном синем костюме, на вопрос: чем занимаетесь? — отвечает громко и отчетливо, даже с бравадой:
Свободной профессией!
Какою же?
Я — проститутка!
