Сейфуллина боевая: вечно готова выцарапать глаза за какую- то правду. Даже голос у нее — полемический. Полна впечатлений вчерашнего диспута — о критиках. Ей показалось, что Эйхенбаум слишком кичится своим дипломом и обижает поэтов из ЛАППа, про которых Шкловский выразился, что «им готов и стол и дом» (т. е. что им покровительствует власть). Стала она разносить формалистов — очень яростно; ярость у нее ежедневная, привычная — ее любимое состояние. Был у нее Борисоглебский, пришел просить ее войти в Правление Союза Писателей — она как налетит на него: — Не желаю! Не желаю сидеть рядом с Замятиным, с Эйхенбаумом, с Тыняновым, с Томашевским! Не желаю!
Лидия Николаевна! Там не будет ни Тынянова, ни Замятина, ни Эйхенбаума, ни Томашевского.
Не желаю сидеть рядом с Тыняновым.
Но Тынянова не будет!
Никто меня не может заставить… и т. д.
Ей больше всего нравится культивировать ярость — слепую. А ее Валерьян Павлович — неглупый и знающий. Ему 35 лет. А ей 38.
Вот какого молодого человека я влюбила в себя!
Помолчала. — Что ж! Хоть мне и 38, я всегда могу иметь хоть
десять любовников.
Играла в подкидного дурака — с каким-то агроно- 1927
мом и какими-то барышнями.
Вторник. Сегодня уезжает Сейфуллина в Берлин.
Мура не любит уменьшительных: я на кортах, лягуха, подуха, картоха.
1 апреля. День моего рождения. Наконец-то я могу написать хоть открытку Лиде. Был занят сумасшедше и все пустяками — корректура Панаевой-Головачевой и корректура «Некрасова» сразу. Корректуры я держать не умею, должен сто раз проверять себя, а никому доверить не могу, потому что Т. А. Богданович еще вчера в «Провинциальном подъячем» вместо «тонула» оставила слово «покуда».
Теперь мне осталось 1) продержать 20 форм корректуры моих примечаний (около 18 листов).
6 последних листов «Стихотворений» Некрасова (мелкий шрифт: на самом деле там листов 12).
18 листов второй корректуры Панаевой-Головачевой.
Дописать биографию Некрасова.
Составить 6 новых примечаний.
Сделать введение к Собранию стихотворений.
А мне хочется писать детскую сказку, и даже звенят какие-то рифмы. А условия, при которых проходит эта работа. Бьют палками, топчут ногами — в Госиздате. А в «Academia» вежливо и весело не платят.
5 апреля. Мура поднесла мне ко дню рождения стихи:
Есть у нас милый папа Папа Кандалапа,
и проч.,
сочиненные ею в постели.
24 апреля. Пасха. Кони:
«Был с Пассовером в Царском Селе. Гуляем. Я говорю ему:
— Ваши со…
И запнулся. Соотечественники? Но отечества у них (у евреев) нет. Со…братья? Нет.
Он сказал: не стесняйтесь пожалуйста. Вы хотели сказать — со-прохвосты.
1927 Боборыкин в Дуббельне все присаживался к на
шему столу (где мы с Гончаровым). Однажды, вспоминая Никиту Крылова, я повторил по памяти одну его лекцию. (И тут великолепная пародия на лекцию Никиты, где ко всякому латинскому слову дан московский, ультрарусский комментарий.) Боборыкин выслушал и осенью в Питере приходит ко мне: — А. Ф., повторите, как вот об таком servituse100 говорил Никита Крылов? — А зачем вам это надо? — Роман я написал «Китай-Город», где изобразил вас в виде горького пьяницы, вспоминающего Московский университет и «Никиту».
«Ах, женщины бывают такие бестактные. Кавелин был женат на сестре Корша. Как и все Корши, она была очень глупа. Когда я в первый раз был у Кавелина, она вдруг говорит:
Я рада, что могу лично познакомиться с вами. В последнее время мой муж приглашает к себе черт знает кого. Каких-то шпионов.
Кавелин вспылил:
Шла бы ты к себе в спальню, — сказал он выразительно.
История о том, как Пален просил у Кони прощения. История о том, как Вл. Соловьев видел черта.
Он лежит на кровати, обмотанный компрессом. У него воспаление легких. Вот какие руки стали — показывает он: жилистые, страшно худые.
Но ничего. Летом пополнею. (Ему 83 года.) И рассказывает старые свои анекдоты, которые рассказывал тысячу раз. И только взглядывает иногда воровски: слыхал ли я этот анекдот или нет? Но я слушаю с живейшим интересом — даю ему полную волю плагиировать себя самого. Нового содержания его душа уже не воспринимает. Вся его речь состоит из N-ного количества давно изготовленных штучек, машинально повторяемых теперь.
Впрочем, порою и новое. «Я читаю лекции врачам, приехавшим совершенствоваться, из провинции. Они попросили меня прочитать о литературе. Я спросил: — О ком вы желаете? О Тургеневе? — Молчат. — О Чехове? — Молчат. — О ком же?
О Достоевском! — кричат женщины.
— О Толстом! — кричат мужчины. 1927
Прочитал я им о Толстом, причем сказал, что всякая встреча с Толстым для меня есть дезинфекция души.
И что же бы вы думали! Когда я кончил лекцию, вдруг встает какой-то слушатель, говорит мне благодарственную речь и возглашает, что мои лекции для них — истинная дезинфекция души.
Кончил 5-ый том воспоминаний. Госиздат хочет приобрести у него эту книгу. Отложил переговоры до сентября.
Марксисты из-под палки: Медведев и др.
