В то же самое время, наряду с этой строгостью, происходит быстрое воскрешение помещиков. «Нэп». Инженер Карнович, работающий в Земотделе, вернул дачу себе — большую, над рекою (там теперь живет Маршак, Луговой, [нрзб] и т. д.). Дача Фриде, бывшей певицы, так огромна, что ее не обойдешь, не объедешь, дача Колбасовых (роскошная!), где пансион Абрамовых, отдана для эксплуатации владельцам. Те сдают свои дачи 1926
жильцам и получают таким образом огромную ренту со своего капитала. Сейчас возвращают Поповым их чудесную Поповку — огромную дачу, отведенную теперь для дома отдыха. В этом доме отдыха больше ста человек. Говорят, что она возвращена владельцам и что дом отдыха на днях закрывается, а Поповы возвращаются в родное гнездо. Причем Дм. С. Колбасов рассказывает, что чуть, бывало, он завидит, что идут чины Земотде- ла, от которых зависело возвращение дачи, он бросался бегом в город и приносил мешок бутылок пива — они садились в беседке и начинали пьянствовать.
12 июля. Вторник. Пишу книжку «Ежики смеются», но книжка выходит без изюминки. Я здоров, сплю по ночам хорошо, а писательство не вытанцовывается. А доктора Лебедева оправдали. Дело в общих чертах таково. В зубной лечебнице служит зубврач Оппель, 30-летняя женщина. Довольно симпатичная, хорошая работница. Ее невзлюбила одна сиделка, по имени Катя, и вот муж этой сиделки сочинил статейку «Об офицерской жене и о несчастных Катях», где, конечно, писал, что пора гнать офицерскую жену (мадам Оппель) красной метлой, так как она помыкает Катями, постоянно выкрикивая: «Катя, подай стул, Катя, подай пальто»; по словам заметки, лечит она больных кое-как, глядя по пациенту: если ты простой рабочий — не являйся к ней. Ив. Влад. Лебедев послал в «Кр[асную] правду» заметку, что эта статейка не соответствует истине. «Кр[асная] правда» этой заметки не напечатала, но привлекла его к суду «за ложные показания». Суд этот был 15-го июня, кажется, и Лебедева оправдали.
15 августа, воскресение. Вчера Мура рисовала утку на воде, приговаривая:
Волны плывут, вот такие волнухи, Волны плывут, вот такие лягухи, Плывет, плывет уточка, Уточка-малюточка.
Лягуха — у нее похвала.
Вчера на нашей теннисной площадке дети играли в поезд. Машинистом был Адик-Мельник. На каждой станции он проверял вагоны. Сделал из палки клещи и завинчивал этими клещами носы. Все семеро детей (вагоны) покорно подставляли ему свои лица для этой мучительной, но (по игре) необходимой операции.
В июле была арестована Лида*. 13-го ее освободили. Подействовали мои хлопоты о ней. — Я ездил в ГПУ и говорил с Леоно- 1926 вым. Лиду выцарапала Марья Борисовна — привезла
вчера вечером в Лугу. Вся эта история вконец измучила меня. Мечтаю об отдыхе, как о фантастическом счастье. Марья Борисовна тоже замучена. Привязалась к нам собака Лорд. Красноармейцы зовут ее Лодырь.
Коля показал себя истинным героем. Бегал по всем учреждениям. Устраивал Лиде передачу. Марина живет у нас — и несравненная Татка.
Вчера я взял Муру в лодку вместе с двумя Андреями — Вознесенским и Мельником. В Андрея «Вознесенку» она влюблена — минуты не может прожить без него. Лодка — досчаник, — ящик с острым концом. Грязная, пахнет смолой, но не течет. Перевернуться невозможно, но и ехать почти невозможно. Мы чудесно скользили по воде — но я оставил лодку на детей (у берега), а сам ушел на минуту с Мурой — взять хлеба с маслом — прихожу: лодки нет, дети разбежались. Когда я вернулся домой, обнаружилось, что к довершению всего у Андрея Вознесенского пропали сандалии.
Казалось бы, что Лида должна радоваться, что ее отпустили. Так нет: почему не выпустили Катю Боронину, ее подругу, которая и втянула ее во всю эту историю.
18 февраля. Максимов-Евгеньев торгуется по поводу некрасовской «Ясносветы». Ему удалось списать эту сказку у Картавова, и теперь он требует за нее 175 рублей — по 20 коп. за строчку, как если бы он был Некрасов. Сам Некрасов за эту вещь вряд ли получил четверть того гонорара, который требует у меня Максимов за переписку. Причем ведет себя как лавочник: «запросил» четвертак, потом сбавил до двугривенного — и спрашивает по телефону: «какая же ваша окончательная цена?» Все это очень удивило меня. Я думал, что он бездарный писака, туповато влюбленный в Некрасова, но никогда не подозревал, что Некрасов для него — товар. И каков жаргон этого почтенного неомарксиста, бывшего народника и пр. и пр.:
— Ну, пусть будет не по-вашему, не по-нашему — 100 рублей за
всё!
С «Некрасовым» новое горе. После того как я с таким волнением выбрал шрифт, колонцифры и проч. — вдруг Ив. Дм. Галактионов ни с того ни с сего распорядился переменить во всей книге курсив — и теперь вся книга испорчена самым неподходящим курсивом. Я поднял было бучу, но мне сказали, что, если самоуправство Галактионова дойдет до начальства, Галактионову несдобровать, он и так теперь висит на волоске. Перед этим доводом я умолк, — но моя книга стала мне заранее противна.
