Дидинька… где Мука?
Приехал Оптимист (Швейцер), мой одесский ученик, теперь он персона и на ты с Чагиным.
Конец августа. Сейчас говорил по телефону с Щеголевым. Против обыкновения, он говорил со мной долго и не по делу. «Я, говорит, вернулся к своему старому занятью: пишу. Вообразите, забросил все и пишу. И это доставляет мне счастье… Вообразите, какую историю я сделал с анонимными письмами, которые перед смертью получал Пушкин. Я дал их судебному эксперту, и оказалось, что знаете, кто писал Пушкину письма? Долгоруков. Да, он!.. А сегодня в Госиздате говорю об этом эпизоде, а Ляхницкий серьезно спрашивает: какой Долгоруков, не Павел ли Дмитриевич? Он, говорю. Я сейчас кончил большую статью о Катенине, печатаю в «Новом Мире», уже деньги получил и проел».
Конец августа. Делаю «Панаеву» (для нового издания)* — клею обои в комнате. Позвонил Зощенко. «К. И.! так как у меня теперь ставка на нормального человека, то я снял квартиру в вашем районе на Сергиевской, 3 дня перед этим болел: все лежал и думал, снимать ли? — и вот наконец снял, соединяюсь с семьей, одобряете? Буду ли я лучше писать? — вот вопрос». Я сказал ему, что у Щедрина уже изображена такая ставка на нормального человека — в «Современной Идиллии» — когда Глумов стал даже Кшепшицюльскому подавать руку.
Этого я не знал, вообще я Щедрина терпеть не могу и очень радуюсь, что Фет его ругает в тех воспоминаниях, которые я читаю теперь.
Вчера была Марья Борисовна. Ходили покупать 1927
обои, обедали у официантов, на Садовой.
Диалектика истории: Низкая душа, выйдя из-под гнета, сама гнетет* (Достоевский).
Ночь на 11 сентября. Переехали мы в город 9-го. Выдал Муре медаль «за спасение погибающих гусениц». Погода ясная; у М. Б. болела голова; мы с Мурой глядели из окна вагона. Боба с нами, в синей рубашке, в коротких штанах. У меня в портфеле недоконченная статья о детях — о детских стихах — а в душе феноменальная усталость. Это лето было для меня адом: вместо отдыха на даче был устроен какой-то сад пыток. Единственное счастливое время было 10 дней в квартире, в зной, среди страшной пыли, когда я, голодный (т. к. не умел позаботиться о еде), писал свои Экикики*. Но и они были изнурительны. Теперь я приехал, измученный бессоницами, — вдруг вчера в 6 часов вбегает к М. Б. Коля, бледный, с испуганным лицом и говорит:
— От Лиды телеграмма.
М. Б. задрожала и омертвела. Ей, естественно, показалось, что в телеграмме что-то страшное. Между тем в телеграмме написано:
«Чуковскому, Надеждинская, Выезжаю 13 вышлите 30 рублей».
Первое впечатление от этой телеграммы был испуг. Мария Борисовна заплакала чуть не в ужасе. Я обнял ее и помчался доставать деньги. Денег ни гроша. Переезд и дрова — 70 рублей. Я кинулся с Колей к Редькам — на 8-й этаж (сердце! сердце!) — сидят, благодушно едят, кушайте, садитесь с нами. — «А деньги?» — А денег у нас нет, в сберегательной кассе, не хотите ли супу? — Где же достать деньги? — «А вот был анекдот с Елпатьевским, он пришел к нам с братом, думая, что мы пригласили его по телефону на блины, оказалось, что мы его не звали, и он стал звонить по всем телефонам — кто звал его по телефону на блины? Так и спрашивал: не вы ли звонили?» Этот анекдот был рассказан потому, что я звонил от них ко всем, нет ли 30 рублей — звонил к Зощенке, к Клячко, к Слонимскому. Зощенко не было дома, Клячко заявил, что у него 7 рублей и за электричество не плачено, а Миша Слонимский моментально отозвался, что он может дать и больше. Мы с Колей к Мише — на ул. Марата, сели зачем-то в трамвай, который повез не туда — Миша из Парижа, в берлинском жилете с рукавами, выложил 45 рублей — пожалуйста — рассказал о Зинаиде Венгеровой: она жена Минского, их выслали из Англии, как
1927 большевиков, они цветут в Париже и проч. Но я не
слушал, я помчался к Клячке — не даст ли он денег? — не может быть, чтобы у него не было знакомых, у которых он мог бы прихватить 30 рублей — его жена со всей семьей в Анапе — швыряют огромные деньги — объехали весь Крым — я прибежал к нему и застал самовлюбленного сумасшедшего. Он сошел с ума, для меня это ясно. Даже не выслушав о Лиде, даже из вежливости не спросив, когда она приезжает, почему, откуда, он стал говорить, как великолепна «Радуга», как остроумно ответил он кому- то, какие у него на книгах для юношества будут чудесные папки (и в тысячный раз стал показывать мне ужасные переплеты будущих книг, безвкусные, как сигарные ящики) — и «ах, каким хотел я обложить вас матом за то, что вы даете свое имя каким-то спекулянтам, которые шантажируют вас. Вы и понятия не имеете, какую глупость вы делаете, сойдясь с Сапиром, с «Московским рабочим». Те уже давно мечтают о хорошей детской книге — а «хорошая детская книга» для них — это «Маршак и Чуковский», вот они и выдают деньги под ваши имена»... — Деньги! — воскликнул я. — Деньги! Теперь-то мне и нужны эти деньги, так как, если бы у меня были деньги, я не бегал [бы] к вам выслушивать ваши анекдоты! Деньги! Дайте мне 30 рублей — и я не стану отдавать свое имя шантажистам!
