25 января. Вчера «Красная газета» наконец заплатила Вас. Григ. Дружинину 450 рублей, — и письма Толстого в моем распоряжении. Было дело так: Чагин обещал мне [дать] Дружинину деньги и не дал. Дружинин звонил мне, а я ежедневно — Чагину. И хотя «Красная» пообещала ему 450 р., в последнюю минуту Чагин сказал: нельзя ли 400? Я по телефону убеждал его не скаредничать, и он просил Дружинина придти в «Красную» получить деньги. Старик в шубе и шапке — как боярин, краснолицый, пришел за мною в Пушкинский Дом, и мы трамваями в «Красную». Клаас без всякого спора немедленно вызвал секретаря, и тот принес старику деньги. Тот размяк и вспотел от радости. Я тоже рад — пусть теперь «Огонек» почешет затылок. Но устал, и кроме того меня мучает предстоящий суд с Евгеньевым-Максимовым*. Он — напористый и беспощадный враг. Завидует он мне до умопомрачения. Самое мое существование — для него острый нож. А я слишком раздразнил его. Его сила — лицемерие, казенное ханжество. Он акула, хищник, без веры и правды. И теперь он решил дать мне
1928 бой. Он настрюкал другую бездарность — Базилев-
скую — выступить с критикой моей редактуры Некрасова (завтра ее доклад).
[Следующий абзац записан другим почерком. — Е.Ч.:]
Он в своей книге выступил критиком моих идей — хотя мои идеи пусть и плохие, но мои, а у него никогда в голове не бывало ни единой идеи — он даже не знает, что такое: думать, — пошлый списыватель, который лезет в писатели… — и вот теперь суд. Все это выпивает всю мою кровь, потому что я переживал Некрасова, я волновался, я по-новому думал о нем, а Евгеньев-Максимов только списывал чужое всю жизнь. Повытчик.
Утро 9 час. Только что позвонили, что Катя Боронина свободна. Лида еще спит, не знает. Меня это взволновало до слез.
26 января 1928. Лида поехала к Катиной маме. У той телеграмма: «Освобождена». Одно слово. Лида сияет. Я послал Кате по телеграфу 25 рублей. В Пушкинском Доме. Старик Дружинин принес мне письма Льва Толстого — и копии. Я работаю сразу над 6 темами, запасаю материал, и это очень весело и успокоительно — хотя хочется уже теперь писать. Еще больше, чем письма Льва Толстого, меня интересует дневник Татариновой — о Добролюбове, Тургеневе и цензоре Бекетове. Кроме того я должен писать воспоминания о Горьком, «Лев Толстой и Некрасов», редактировать мемуары Фета и, главное, писать о детях и писать для детей.
30 января. [ Другой почерк. — Е.Ч.]:
Вчера позвонил из Стрельны Н. Е. Фельтен: приезжайте сюда, в яхтклуб, — покатаю на буере. У меня было много дел, но я бросил все — и с Бобой и Женей двинулся в Стрельну.
У Бобы был на пальце ноги нарыв, Мария Борисовна хотела сделать ему компресс и предсказывала от компресса облегчение, он же стоял за то, что нарыв нужно проткнуть. М. Б. не хотела и слышать об этом. Он покорно подчинился ее компрессу, но вечером, читая мне вслух, проткнул иглой нарыв, и наутро все прошло. М. Б. говорит: «Видишь, как подействовал компресс!» Он с лицемерной покорностью слушает ее — и усмехается.
Ехали мы в Стрельну весело. Купили на станции журнал «Бич» — Толстовский номер и несколько булок. Боба жадно проглотил и то и другое. На станции — извозчик в очках усадил нас троих — к яхтклубу. Яхтклуб на берегу залива — лед отличный, скользят буера, но как? Их возят буермены туда и сюда, потому что ветру ни малейшего. Но я вообще был рад подышать свежим воздухом и забыть обо всем, Фельтен был очень мил, все извинялся, как будто безветрие — его вина. Боба и Женя впряг- 1928
лись в буер и возили меня по заливу, так что [продолжение записи почерком К. И. — Е. Ч.], закрыв глаза, я чувствовал себя на несущемся под парусами буере. С Фельтеном мальчик – музыкант Вова — талантливое лицо, очень милый. У него мать в сумасшедшем доме, отец пропал без вести, есть злой и пьяный вотчим, Фельтен и заменяет ему отца. Вообще у Фельтена много приятелей среди подростков, и держит он себя с ними отлично, потому что он и сам подросток: любит буер, фотографию, путешествия и больше ничего. — Сегодня я читаю лекцию о Горьком и по этому случаю ночью, проснувшись, стал перелистывать «Жизнь Самгина». Отдельные куски — хороши, а все вместе ни к чему. Не картина, а панорама, на каждой странице узоры. [Низ страницы отрезан. — Е.Ч.]
Сегодня в Пушкинский Дом я пришел на работу рано: был только Ст. Ал. Переселенков, хромой, глухой, заикающийся, очень некрасивый старик, который сегодня показался мне прекрасным. Он заговорил о моей статье «Подруги поэта»*— и, признав, что она «талантлива», стал очень задушевно порицать мое отношение к Зине. «Вы говорите, она пошла в баптистки… Что ж, разве заурядная эгоистичная женщина пойдет в баптистки? Вы говорите, что она отдала им все деньги — значит, она была искренний бескорыстный человек. Да и зачем вы верите родственникам Некрасова, родственники, естественно, были обижены, что от них ускользает наследство». Он говорил это [дальше в оригинале полстраницы отрезано. — Е. Ч.]
