Второй раскрылся вчера предо мной человек: Пыпин Николай Александрович. Он только что встал с постели, у него был грипп; подошел ко мне, милый, седой, с очень молодыми глазами, — и вдруг покраснел от злости и сказал буквально: «Я из-за вас три дня страдал, я читал вашу статью с отвращением и теперь даже спрятал ее от себя, чтобы не мучиться вновь. Я так благоговею пред теми людьми, пред 70-ми годами, а вы написали об них «Мойдодыр», черт знает что, выволокли на улицу всю грязь, в каком мерзком журнале».
Я отказался, сказав ему, что «Мойдодыр» нельзя ругать из-за. [дальше в оригинале отрезан низ страницы. — Е. Ч.]:
Утром рано был в «Красной». Много писем от читателей о детском языке. Оказывается, Иона потерял мое письмо в редакцию — «Госиздат и Некрасов», придется писать его вновь. Сегодня вечером я читаю в двух местах лекции.
Это по-дурацки изнурительно вышло: меня пригласили на 23- е читать о Некрасове в Драмсоюзе, я согласился. Потом пригласил «Модпик» читать о Горьком 30-го. Я тоже согласился. А сей- 1928 час оказалось, что Драмсоюз перенес мою лекцию с
23-го на 30-е. Хуже всего то, что обе эти организации в лютой между собою вражде. Перед лекциями я решил полежать, заснуть. Но М. Б. вдруг сообщила мне, что вернулся из Москвы Маршак, и вся кровь у меня перевернулась. Ему разрешили детские книги, а мои во вторник зарежут все непременно. [Дальше полстраницы отрезано, подклеен другой листочек и на нем приписано другими чернилами. — Е. Ч.]: Что за безобразие — резать чужой дневник — даже читать его и то ты не имеешь права! Неужели я должен прятать от тебя свои записи? Или ничего не писать о наших отношениях?
...пришел с женою, мы мирно беседовали, публика долго не шла, наконец набралась полная зала, я читал полтора часа — слушали как песню, благодарили очень горячо, но кто-то сказал: ну и влетит же вам за эту статью! — Были сестра Леонида Андреева, дра- матургша Жуковская, Папаригопуло, толстый Бернштам.
В Драмсоюзе Геркен — опереточный либретист с золотым браслетом. Публики мало, все больше старушки. Геркен рассказал мне о посещении Горького. Перед тем как поехать в Соррен- то, он, Геркен, побывал в Берлине у Марии Федоровны, жены Горького. Она говорила: «Вы только не тревожьте А. М. рассказами о моем нездоровье. Он может сильно взволноваться, испугаться. Вы знаете, какой он впечатлительный». Но, приехав в Сорренто, Геркен даже и не мог повести разговор о Марии Федоровне, потому что всякий раз, когда он заикался о ней, Горький менял разговор… «Марья Федоровна…» — начинал Геркен. «А какая в Берлине погода?» — перебивал Алексей Максимович.
В Драмсоюзе был писатель Василий Андреев, пьяный, который сидел в первом ряду и, когда Ник. Урванцев декламировал стихотворения Некрасова, кричал: «плохо!» «перестаньте!» и пр. Я пробовал его урезонить — он ответил: «Но ведь действительно плохо читает!»
Но во время моего чтения он крикнул: «Видишь, я молчу, потому — хорошо!» Вот и все мои лавры. Стоило из-за этого не спать ночь и истратить на извозчика 1 р. 50 копеек! (Если буду жив.)
1 февраля. Целый день занимался историко-литературной дребеденью: Татьяна Александровна, Метальников, Федоров. Устал. Вечером звонок от Маршака: «Я из-за вас в Москве 4 дня воевал, а вы даже зайти ко мне не хотите!» Как объяснить ему, что, если я пойду к нему, мне обеспечена бессонная ночь. Я пошел, он сияет — все его книги разрешены. Он отлично поплавал в Москве в чиновничьем море, умело обошел все скалы, и мели, и рифы — и вот вернулся триумфатором. А я, его отец и создатель, раздавлен.
Мои книги еще не все рассматривались, но уже заре- 1928
