Потом заговорили об Ал. Толстом. Все трое похвалили его дарование, его характер, его Наталию Васильевну и разошлись: они спать, а я страдать от бессонницы.
17/ГХ. Солнце. От вчерашней ходьбы на «Храм Воздуха» болит сердце. От ветра болит лицо. От безделья — болит душа. День ясный, безоблачный.
22/ГХ. Вечера холодные. А дни горячи. Сегодня переехал в Цекубу — и блаженствую. Наконец-то у меня есть письменный стол, могу заниматься. Есть шкаф для вещей. И не вижу хищного, злого, притворно-сантиментального лица Лариссы. Три дня с волнением ждал телеграммы о Бобе — и сегодня инженер Мих. Як. Скобко принес мне за обедом такую телеграмму:
ПРИНЯТ ПОЛИТЕХНИЧЕСКИЙ ИНЖЕНЕРНО СТРОИТЕЛЬНОЕ
КРЕПКО ЦЕЛУЮ = МАМА ==
Я страшно обрадовался — и даже заплакал. Ну вот и перед Бо- бой открывается новая огромная жизнь. Пропал куда-то мой черноголовый малыш, смешной и картавый ребенок…
Сегодня впервые я принял целую нарзанную ванну. Познакомился с Ромашовым. Он говорит, что еще в Киеве слушал мои лекции. Моя комната под уборной, и в потолок вдета вот такая труба, и когда ученый спускает воду, слышен шелест (но негромкий), а потом шип — ш-ш-ш.
1928 Вчера читала в Цекубу Озаровская с огромным
успехом, хотя ее свадебные причитания излагаются ею не по-народному, а в драматической форме, с излишними интонациями, которых в народной песне нет. (Сваха, невеста, брат невесты.) Надо бы матовее, без рельефа. Но рассказ ее о замерзших песнях, которыми архангельские купцы торгуют с англичанами, превосходен и подан читателю с максимальным эффектом. Сегодня меня и ее позвала к себе здешняя врачиха Екатерина Алексеевна, старуха, у которой собираются писатели. Не хочется обидеть, но и идти не хочется.
Сейчас у меня были 4 армянина, из них один — Аветик Исаа- кян, знаменитый поэт. Невозможно передать, до чего симпатичен этот человек. Скромен, молчалив, без малейшей позы, он жил среди нас 2 недели, и никто не знал, кто он такой. Между тем слава его такова, что, когда я заговорил о нем с парикмахером-армянином (на Тополевой улице), он сейчас же прояснился лицом и по-армянски стал цитировать его стихи. Заговорил с чистильщиком сапог, он тоже: «Аветик, Аветик». Лицо у него рассеянное и грустное. Говорят, что советская власть (которая выдает ему небольшую пенсию) не пускает его за границу к семье. Поразительно, что когда я попросил его прочитать по-армянски хотя бы 4 строки какого-нибудь его стихотворения, он не мог, все забыл, а когда мы устроили армянский вечер и с эстрады читали его стихи, он сидел среди публики, пригнувшись и прикрывая лицо. На эстраду ни за что не вышел и не произнес вслух ни одного слова. Армяне живут так сплоченно, что он — чистил себе сапоги у чистильщика-армянина, стригся у парикмахера-армянина, ездил на извозчике-армянине, ходил пить чай к армянину-архитектору Хаджаеву и проч. и проч. Ко мне он как будто привязался и рассказывал, что в Армении очень хорошо переведены мои детские книги.
Ах ты зверь, ты зверина, Ты скажи твое имя.
Я продержал корректуру ее «Менделеева» — дал ей взаймы 60 рублей — и вообще мы сдружились. Она устраивает свой юбилей в январе и откровенно пригласила к себе в юбилейный комитет Пе- реверзева и Елену Борисов[н]у. Сама наметила, кто будет ее чествовать, — вслух, с эстрады, но это вышло у нее очень хорошо.
Здесь была гнусная писака Майская, которая душила всех нас своими ужасными виршами и пьесами. Но что страннее всего, в нее, женщину 50 лет, влюбился проф. Мазинг, известный технолог, который ходил вслед за нею, как паж. На Майской каждый день было новое платье, она красилась безбожно и часами говорила о себе.
Был здесь академик Багалей, украинский историк. Бесталанный, серый писатель, ставший по приказу начальства марксистом. Я прочитал его биографию, изданную украинской Академией Наук, — нудное и убогое сочинение. Ни одной характеристики, ни одного колоритного эпизода. Каждая страница — по стилю казенная бумага. Но в разговоре приятен: прост, ненапыщен, много рассказывал о Потебне, о своей невесте: как она нарочно снялась не рядом с ним, а с каким-то студентом, который был влюблен в нее: «Это была политика». Вообще он политикан и хитрец и тоже весь поглощен собою.
Столпнер: великий диалектик, очень оригинальная фигура. Марксист, который верит в Бога! Теперь у него все в прошлом — и он привязался ко мне, как к человеку, видевшему его былую славу. Но Гита Львовна, женщина, которая 10 лет была его другом, почувствовала и ко мне расположение, отсюда жалкая и мучительная ревность Столпнера, жалкая, потому что он слеп, лыс, очень некрасив и по близорукости беспомощен. Он не видел нас, если мы были в двух шагах от него, и перебегал от группы к группе, отыскивая Гиту. Для меня все это было неприятно, и я уговаривал ее уважать и любить Столпнера.
