За это время я познакомился с десятками инженеров. Все в один голос: невозможно работать на совесть, а можно только служить и прислуживаться. Всех очень ударила смерть Грум-Гржи- майлы, тотчас после ругательного фельетона о нем «Профессор и Маша»*. Здесь инженеры Жданов, Круг, Куцкий, Пиолунковский — знаменитые спецы, отнюдь не враги советской власти — так и сыплют страшными анекдотами о бюрократизации всего нашего строительства, спутывающей нас по рукам и ногам.
Лежу в постели, болит сердце после вчерашнего.
А кругом больные, бледные, худые, Кашляют и стонут, плачут и кричат — Это верблюжата, малые ребята. Жалко, жалко маленьких бедных верблюжат.
1928 6 ноября. И вот я опять на дивном балконе — ли
цом к солнцу — без пальто. На небе белые-белые об- лачки. На балконе листья тополей. Я один.
Начинаю блаженно дремать, подставляя щеки «ласке солнца». Хоть бы на 10 минут вздремнуть — и то легче.
Трагически упала у нас стиховая культура! Я прочитал на «Минутке» у Всеволода Ив. Попова чудное стихотворение О. Мандельштама «Розу кутают в меха» — и вот Манджосиха просит после этого прочитать ей стишки Г. Вяткина — ужасные, шарманочные, вроде надсоновских! Тут же рядом Пазухин заговорил о поэзии, читает Бальмонта о феях, где одна только ужимка и пошлость.
И когда я кричу на них с гневом и болью, они говорят, что я неврастеник. И, пожалуй, правы. Нельзя же бранить людей за то, что они пошляки.
А кругом больные, Бледные, худые, — На земле, в болоте, Бедные лежат.
7 ноября. День моего отъезда. 4 часа ночи. Не могу заснуть. И писать не могу. Голова без кровинки.
А рядом бегемотики
Схватились за животики,
И лают собачатами,
Мяукают котятами и лают собачатами,
И плачут и кричат:
У них у бегемотиков животики болят.
А бедные слонята
Визжат, как поросята.
Ах, пожалейте маленьких сереньких слонят.
И тут же прикурнула
зубастая
Печальная акула.
Ах, у ее малюток, у бедных акулят
Уже двенадцать суток зубки болят.
И плачут носорожики,
Их укололи ежики.
И все у носорожиков болит…
Опять на балконе. Солнце жжет вовсю.
Утро. До этого в постели (ночью) у меня сочинилось вышеприведенное:
2) Какая-то бацилла 1) Вчера их укусила.
Нельзя сидеть в пальто. Душно. Это 7-го ноября. 1928
Все десять предыдущих ноябрей я провел в Питере и всегда связывал их со слякотью и мокрыми торцами. Снял с себя пиджак, рубаху, фуфайку — и принимаю солнечную ванну, не боясь ультрафиолетовых лучей, — 7 ноября 1928 года! И чувствую, что лицо загорает 7 ноября 1928 года, когда у нас темь, холод, смерть, изморозь и блекота!
8 ноября. В поезде. Только что миновали Ростов. Еду в купе с Куцкими и Муромцевым. Чудесные люди. Куцкий — инженер, у него любящая жена, глаза как маслины, очень любят друг друга. У Муромцева — припадок печени. Я взволновался и не заснул. Вообще я не могу спать, когда в вагоне четверо. Оба они старые друзья, оба прожили в богатстве и в холе. Куцкий вчера рассказал, что он в прежнее время в один день заработал 75 тысяч. У него ленивые манеры человека, привыкшего повелевать. Он тучноват, спокоен, глаза искрятся пониманием. Муромцева я, помню, встречал на Плющихе у Бунина. Бунин в то время только что был сделан почетным академиком — и в благодарность решил поднести Академии — «Словарь матерных слов» — и очень хвастал этим словарем в присутствии своей жены, урожденной Муромцевой. Разговаривая с Муромцевым о Бунине, я вспомнил, как Бунин с Шаляпиным в «Праге» рассказывали гениально анекдоты, а я слушал их с восторгом, пил, сам того не замечая, белое вино — и так опьянел, что не мог попасть на свою собственную лекцию, которую должен был читать в этот вечер в Политехническом Музее.
10/XI 1928. Подъезжаю к Питеру. Проехали Любань. Не спал 3 ночи. Вчера в Москве у М. Кольцова. Оба больны. У них грипп. Она лежит. Он сообщил мне новости: «Леф» распался из-за Шкловского. На одном редакционном собрании Лили критиковала то, что говорил Шкловский. Шкловский тогда сказал: «Я не могу говорить, если хозяйка дома вмешивается в наши редакционные беседы». Лиле показалось, что он сказал «домашняя хозяйка». Обиделась. С этого и началось.
«Огоньку» запретили давать в приложении Чехова. Третьего дня Кольцов был у Лебедева-Полянского.
Здравствуйте, фельетонист! — говорит ему Лебедев.
Здравствуйте, чиновник! — говорит Кольцов.
1928 Ходят слухи, что Горький интригует против то
го, чтобы «Огонек» давал Чехова, — сообщила мне Елизавета Николаевна. Я этому не верю. Но Горький мог прямо сказать где-ниб., что «Чехов не созвучен».
Почему не выходят «Наши достижения»? — спросил я у Кольцова,
Нет бумаги! — ответил он.
Вот тебе и достижения.
Пообедав у Кольцова, к Литвиновым. Очень рады — мать и дочь. О речи Литвинова я: «Это вы ему приготовили такую речь. Я узнал ваш стиль».
Она: «Тише! он и сам этого не знает, но, конечно, тут много моего». Это была литературная пародия на речь Кашендоне, и ее может оценить только тот, кто знает эту речь.
Потом: «О, я хочу быть богатой, богатой. Я написала detective novel112, хочу издать в Америке и в Англии и поставить фамилию Литвинова».
