тельно улыбается. Но чуть я кончил, «Всекохудож- ники» устроили пошлейший концерт — и еще более пошлый ужин, который обошелся им не меньше 3-х тысяч рублей казенных денег. В этом концерте и в этом ужине потонуло все впечатление от репинской лекции. Были Сварог, Кацман, Герасимов, ш-ше Уншлихт, Грабарь, Радимов, Антон Шварц и проч., и проч., и проч. «Всекохудожник» разослал всем специальные пригласительные билеты, где вместо Репина был изображен — ...Александр Вознесенский!!!
Я и не подозревал, что среда современных художников — такая убогая пошлость. Говорят: хорошо еще, что танцев не было.
На следующий день, 25/I я обедал в «Национали» и встретил там Мирского. Он сейчас именинник. Горький в двух фельетонах подряд в «Правде» («Литературные забавы») отзывается о нем самым восторженным образом*.
Рады? — спрашиваю Мирского.
Поликратов перстень*, — отвечает он.
Мил он мне чрезвычайно. Широкое образование, искренность, литературный талант, самая нелепая борода, нелепая лысина, костюм хоть и английский, но неряшливый, потертый, обвислый, и особая манера слушать: после всякой фразы собеседника он произносит сочувственно и-и-и (горлом поросячий визг), во всем этом есть что-то забавное и родное. Денег у него очень немного, он убежденный демократ, но — от высокородных предков унаследовал гурманство. Разоряется на чревоугодии. Каждый день у швейцара «Национали» оставляет внизу свою убогую шапчонку и подбитое собачьим лаем пальто — и идет в роскошный ресторан, оставляя там не меньше сорока рублей (т. к. он не только ест, но и пьет), и оставляет на чай 4 рубля лакею и 1 рубль швейцару.
В «Литературных забавах» Горького и в его пре с Заславским есть много фактических ошибок. Так, например, Белинского Горький объявил сыном священника и проч., и проч., и проч. Но в споре с Заславским Горький прав совершенно*: «Бесы» гениальнейшая вещь из гениальнейших. Заславский возражает ему: «Этак вы потребуете, чтобы мы и нынешних белогвардейцев печатали». А почему бы и нет? Ведь потребовал же Ленин, чтобы мы печатали Аркадия Аверченко «7 ножей в спину революции». Ведь печатали же мы Савинкова, Шульгина, генерала Краснова.
Я сказал об этом Мирскому. У него и у самого было такое возражение, и он обещал сообщить о нем Горькому.
После обеда мы поехали с ним на совещание в «Academia» — первое редакционное совещание после ухода Каменева. Приез- 1935 жаем: никого. «По случаю смерти Куйбышева». Куй
бышев умер!!! О! О! О!
28/I. Из-за похорон Куйбышева в Москве никаких редакцион- но-издательских дел. Я сдал в «Год XVII» и в «Academia» «Искусство перевода», — и стал хлопотать о машине, чтоб уехать в Болшево. Лишь к 6 часам мне дали… грузовик.
Вышла «Солнечная». Печаталась целый год. Я сдал ее в феврале прошлого года.
Здесь солидные профессоры играют в шарады: вышли три пузана и разом сказали Э. Это значит «Э разом», т. е. Эразм. Потом вышла профессорша, и кто-то потер ей дамский рот. Рот тер дамский (Роттердамский).
Другой профессор взял палку и стал совать ее между горшками цветов: не в растениях (неврастения).
Сижу и бьюсь с корректурой своих стихов для «Academia». Как отвратительны мне «Краденое Солнце», и «Лимпопо», и «Та- раканище».
На Верхней Масловке есть новые многоэтажные здания, но — сколько еще старины, темноты. Спрашиваю у дворника, метущего улицы: «Где здесь телеграф?» — У нас такие не живут. — «Телеграф, понимаете? Те-ле-граф». Подошел другой дворник: «Телеграф? Эвона через дорогу, в аптеке». Я пошел туда, там оказался телефон. К Кацманам пришел при мне 35-летний крестьянин — неграмотный.
31/I. Уезжаю из Москвы ограбленный, морально изъязвленный. Вчера в Колонном зале был детский утренник Маршака и Чуковского. Маршак не приехал, и Шварц вместо него читал «Мистера Твистера». Со мной было так: забронировали для меня номер в «Савой». Я приехал из Болшева за полчаса до выступления, чтобы переодеться и подготовиться к чтению. Говорю портье: дайте, [страница вырвана. — Е. Ч.]
.окоченел от ужаса. Илья шепнул: есть одно средство, идите к Лизе Кольцовой. И Эфрос пошел. И Лиза Кольцова упросила Мехлиса не печатать фельетон. Абрам спасен Ильей. Но откуда власть Лизы в «Правде»? Вчера она позвонила мне, сказала что придет — у нее есть ко мне дело. Я был ужасно занят, думая, что дело 10-минутное, а оказалось, что она пришла поплакать. Мы никогда с ней не разговаривали откровенно, она человек очень замкнутый, а тут вдруг со слезами (сделавшись удивительно некрасивой и старой) сказала, что уже пять лет она живет с Мехлисом, который женат, имеет ребенка — и вот проводит с нею ночи, и говорит ей обо всех своих делах, о делах «Правды», о де- 1935
