лах государства. Вот и сейчас она знает от него, что на этом съезде будто бы будет объявлена очень либеральная конституция, — о тайном голосовании и будет создано нечто вроде парламента. И плачет, плачет. «У меня нет ни дома, ни семьи, ни уюта… С Мишенькой у меня такие странные отношения: он меня ласкает, будто он виноват, но ему тяжело, он не пишет, все валится у него из рук: самолет «Максим Горький» не удался, «Зеленый город» заглох…» И плачет, плачет.
Я сказал ей, что, в конце концов, другая радовалась бы. У нее есть автомобили, квартира в Доме Правительства, муж, любовник — все, что полагается. Но если она плачет, значит, она не из тех, кто удовлетворяется этим. Поэтому пусть она плюнет на все — уйдет от Кольцова и от Мехлиса и начнет работать где-нибудь в провинции.
Со мною в поезде едет Юрьев. Неделю назад он встретил в вагоне Енукидзе. Разговорились. Юрьев сказал, что у него в Московской губернии есть конфискованное имение. — «Возвратим», — сказал Енукидзе. Ему, Юрьеву, сообщили, будто бы сейчас Мех- лис самолично, ни с кем не считаясь, начал кампанию против Горького: статья Заславского, статья Панферова*. Причем статью Заславского Кольцов смягчил, а статью Панферова Мехлис усилил, вставив туда множество кусков от себя. Поведение Мехлиса одобрено свыше post factum.
По поводу назначения Бабочкина народным артистом Юрьев говорит:
Вот тебе, Юрьев, и Бабочкин день!
Три народных, да и то один самозванец: (Бабочкин играет Гришку Отрепьева). — Три народные бабы: Корчагина, ... и Баб-оч- кин.
12/II. 9-го были мы в Клубе им. Маяковского на Грузинском вечере. Приехали: Гришашвили, Эули, Табидзе, Паоло Яшвили, Пастернак, Гольцев и еще какие-то. Луговской сказал речь, где указывал, что юбилей Пушкина, который будет праздновать Грузия, и юбилей Руставели, который будет праздновать Советский Союз, — символизирует наше слияние. Грузины оказались мастерами читать свои стихи — особенно привела всех в восторг манера Гришашвили и Тициана — восточная жестикуляция, очень убедительная, от верхней стенки желудка к плечам. Когда вышел Пастернак, ему так долго аплодировали, что он махал по-домашнему (очень кокетливо) руками, чтобы перестали, а потом энергически сел. И читал он стихи таким голосом, в котором слышалось: «я сам знаю, что это дрянь и что работа моя никуда не годится, но
1935 что же поделаешь с вами, если вы такие идиоты».
Глотал слова, съедал ритмы, стирал фразировку. Впрочем, читал он немного. Перед ним выступал Гитович, который читал чей-то чужой перевод — и заявил публике по этому поводу, что ему стыдно выступать с чужими переводами. Придравшись к этому, Пастернак сказал:
А мне стыдно читать свои.
Тихонов читал хрипло и жестко. Аплодировали и ему. Имел успех Яшвили своими переводами из Пушкина. Были «все»: Слонимский, Зощенко, Форш, Тынянов. Зощенко отвел меня в сторону и стал восхищаться моим видом:
Хорошо ли у вас налажена ваша половая жизнь? Вижу, что отлично. А я помирился с женой. Кто сказал, что наши жены должны быть идеально хороши?
Тынянов поправился, глаза смотрят весело. «Пишу о Пушкине, уже для четвертой книжки кончаю. В «Вазире» я тужился, а здесь я почувствовал, что литература — мои штаны».
Антон Шварц читал мне басни Эрдмана:
Раз к венерологу пришел гиппопотам Ну, где у вас болит? И тот ответил: там. Мораль, увы, ясна. Гиппопотамам Не следует ходить к известным дамам.
Надя: Дети все хорошие.
Люша: Нет не все… вот я…
Надя: Что же! Ты очень хорошая.
Люша: Нет, я неважная!
15/III. Меня пишет Игорь Грабарь. С трудом сижу ему каждый день по 3, по 4 часа. Портрет выходит поверхностный и неумный*, да и сам Грабарь, трудолюбивая посредственность с огромным талантом к карьеризму, чрезвычайно разочаровал меня. Мы читали во время сеансов «Историю одного города» — и он механически восклицает:
— Это черт знает как здорово!
И все больше рассказывает, сколько ему стоил обед, сколько ему стоил ужин, — и норовит выудить из меня все материалы о Репине.
Сидим мы сегодня, калякаем, ему все не дается мой рот, и вдруг меня зовут к телефону — и сообщают по поручению директора ГИХЛа т. Орлова, что из Москвы пришло распоряжение задержать мою книжку «От двух до пяти» (пятое изда- 1935
ние), т. к. там напечатан «Крокодил». Книжка отпечатана и должна выйти 17-го. Это Волин прочитал в газетах о включении в книжку «Крокодила» и, не видя книжки, распорядился задержать*. Получив такое известие, я, конечно, задрожал, побледнел, стал рваться в издательство, чтобы узнать, в чем дело, — а Грабарь требует, чтобы я продолжал позировать и улыбался бы возможно веселее. Я уверен, что с моей книжкой произошло недоразумение, что ее разрешат, и все же — мне было так же трудно улыбаться, как если бы я сидел на железной сковороде.
Чтобы развлечься, поехал с М. Б. на премьеру «Чарито» — и пуще измучился. Пишу Волину письмо.
Сегодня должен приехать Н. А. Пыпин — из Москвы, куда я отправил его, чтобы он выяснил в «Academia» все дела с «Искусством перевода», «Репиным» и «Красной Новью». Лозинский распродал всю мебель, а его оставили в Ленинграде.
