2 сентября. Был у меня третьего дня профессор Оксфордского университета по фамилии Берлин. Необычайно образованный человек; он говорил, что в Англии появился новый чудесный перевод «Былого и дум», который очаровал англичан. Впервые имя гениального Герцена привлекло к себе внимание широких кругов (по его словам, письма Герцена к Гервегу хранятся в Британском музее). Он читал о Герцене лекцию по лондонскому радио — и это вызвало сочувственные отклики огромной семьи Герцена, ныне живущей в Швейцарии. Сам он пишет о Белинском. Знает хорошо мои книжки — даже «Мастерство Некрасова».
Был у меня Володя Швейцер — впоследствии фельетонист (псевд. «Пессимист») и киношник. Я когда-то давал ему уроки по 3 рубля в месяц, он помнит Одессу — и меня молодого, и маму, и Марусю — рассказывал такое, что я совершенно забыл.
13 сентября. Завтра я еду в Узкое.
Книга моя «Люди и книги» подвигается черепашьим шагом. Очень, очень соблазняет меня мысль издать книгу «Люди и книги» в двух частях: в первой шестидесятники — Слепцов, Успенский и др., во второй Чехов, Горький, Леонид Андреев, Блок.
Был вчера у Всеволода Иванова. У него очередное крушение. Его роман «Путь в Индию» отказались печатать: «Октябрь», издательство «Молодая гвардия». Из «Молодой гвар- 1956
дии» он третьего дня получил грубое письмо с отказом. Тамара Владимировна страшно возбуждена. Ей и в голову не приходит, что, возможно, роман плохой. Она видит причины в боязни редакций печатать такой смелый роман. В Гослите ни за что не хотели печатать Собр. соч. Всеволода Иванова. Но Там. Вл. повела такую атаку, так терроризировала Котова, Пузи- кова, что они согласились в конце концов подписать договор. Всеволод Вяч., как всегда, благодушен, мил, спокоен.
14 сентября. Приехал в Узкое. По дороге узнал об изумительном событии: Татка родила двух мальчиков. Итак, я еще до смерти с сегодняшнего дня имею трех правнуков. Здесь — Шапорин, Козарницкий, Корнелий Зелинский, — химики, — философы. Я сижу за столом с Аплетиным, Михаилом Яковлевичем. Мы гуляли с ним, и [он] рассказывал много о Китае.
Поражен талантливостью Бена Ивантера. Его «Моя знакомая» лучший рассказ, какой я читал за последние годы. Все, что есть в женщине самого женского, чудесно опоэтизировано и возвеличено здесь. И как великолепно дана обстановка: Украина, редакция журнала и люди, хохол Однорог, его жена, обе Галины и хамло Колесаев. Если бы такой рассказ написали Леонов или Всев. Иванов, их приподняли бы до небес, — а Ивантер — кто же ждет от Ивантера такого проникновения в жизнь, и такой человечности, и такого искусства. И какое великолепное в рассказе начало, и как он чудесно построен, и сколько в нем юмора и доверия к женской душе.
Послал Пожаровой 400 рублей для отравления кошек. У нее, она пишет — рак. И если не кончает жизнь самоубийством, то лишь потому, что ей жаль живущих у нее кошек. Их надо убить по- научному, а для этого нужны деньги — и я как идиот выслал ей — сам не знаю, почему.
В общем «Том Сойер» — очень наглая книга. Твен даже не знает возраста Тома. Судя по рисунку мальчишки (который он сделал для Бекки) — ему самое большее 4 года, судя по его отношению с теткой — 7 лет, а похищает он золото у Индейца Джо как 18-летний малый. Поэтому художники никогда не могут нарисовать Тома, всегда выходит брехня. Всю художественную правду Твен истратил на бытовые подробности, на изображение детской психики — здесь он гениален (равно как и в разговорном языке персонажей) — а все adventures43 заведомая чушь,
1956 ради угождения толпе. Угодливость Твена доходит
здесь до того, что он заставляет своих героев в обеих книгах — и в «Томе» и в «Гекльберри Финне» — находить в конце концов кучи долларов.
17 октября. Надо писать о Блоке, а я как идиот перевожу заново «Тома Сойера» и не могу выкарабкаться из этой постылой работы. С Женей дело мало-помалу улаживается. Он поглощен институтом. У него вроде как бы неплохие товарищи, но почему он ничего не читает, почему не может провести в одиночестве ни единого часу, почему считает неинтересным все кроме техники? Ведь в нем есть рудименты интереса и к человеческой психологии, и к хорошим стихам, и к книгам — но именно рудименты, за- глушенные жизнью.
17 октября. Был вчера Каверин, рассказывает, будто секретарь Хрущева вдруг позвонил Твардовскому. «Н. С. велел спросить, как вы живете, нуждаетесь ли в чем-ниб., что вы пишете», и т. д. Твардовский ответил: «Живу хорошо, не нуждаюсь ни в чем». — «А как ваш “Василий Теркин на том свете”»? Что вы думаете с ним делать?» — «Думаю напечатать». — «Вот и хорошо. Теперь самое время».
Твардовский «исправил» эту поэму чуть-чуть, но основное оставил без изменений. Тот же Хрущев в свое время разнес его за эту поэму — теперь наступили «new times»[44].
