Фрида ликует. Была у меня Маргарита Алигер, принесла в подарок «ЛитМоскву». Колин рассказ чудесный (чуть-чуть длинновато в середине), очень уверенный рисунок, скупые краски, верно наложенные, отличный сюжет. Заглавие «Бродяга» не годится. Гвоздь — стихи Заболоцкого. «Старая актриса» чудо — и чувства, и техника. Пьеса Погодина по замыслу — отличная, по выполнению посредственная. Два доносчика — Клара и О., и оба оказываются милыми людьми. Записи Олеши претенциозны, Цветаева то очень хороша, то ужасно плоха, — в общем же альманах никем не редактируется — строгого отбора нет.
Сегодня — в последний день нового года — мороз. «Оттепели не предвидится!» — острит Ивич.
Встретил жену Кирпотина, она тоже здесь. Ви- 1956
дел Живова, Раскина — и больше никого. Сижу в своей мурье — и пятый день пишу с утра до вечера все один кусок (строк 12) для «Лит. газеты» — и ни черта не выходит.
Самая умная статья в «Лит. Москве» — Александра Крона: о театре. Острая, полная неотразимых силлогизмов. Рядом с нею раз- дребеженная, шаткая, валкая, претенциозная статейка Олеши кажется еще более жалкой. Читал Бернарда Шоу — «Дом вдовца» и т. д. — холодные, мозговые продукты без тени вдохновения — и жизни. Так дожил до
1957 года,
до которого не чаял дожить никогда. Весь прошлый год я жил в идиотских трудах. Зачем-то два месяца истратил на редактирование Конан Дойла, месяц переводил «Тома Сойера» — зачем? зачем? — и для Блока, Слепцова, мемуаров не осталось времени. Идиот. Душегуб.
1 января. Вышел в 5.30 утра на балкон. Звезды как апельсины. Морозно. Снег — как декорация. Сажусь за постылую заметку о Кони. Как раз под Новый Год разбился термос Марии Борисовны, который я берег с теплым чувством, — и это происшествие суеверно укололо меня.
Кони: я прочитал его книгу. Есть блестящие места, но какое самолюбование, сколько раз он сообщает, красуясь и рисуясь, как благородно он ответил такому-то, как ловко он срезал такого-то, и т. д., и т. д. Язык местами хорош, а местами канцелярский, с типичными судейскими цитатами, крылатыми словечками, истасканной рухлядью адвокатского жаргона.
своим «Чеховым» — и этого я себе никогда не про- 1957
щу. О, почему не пришла ко мне 1-го Маргарита Али- гер — как обещала. Хотела придти — мы почитали бы стихи — побеседовали бы, и я почувствовал бы связь с «ЛитМосквой».
В «ЛитМоскве» всех раньше всего будоражит статья Крона, меня же — стихотворение Заболоцкого «Старая актриса» — мудрое, широкое, с большими перспективами. И почему я ухожу от этой группы лучших писателей, наиболее честных и чистых — и связываю себя с чужаками, — неизвестно. Всякая подлость раньше всего непрактична.
Чтобы отвлечься от горя, я пошел к К. А. Федину. Мы пошли гулять. Снежно, не холодно, ветер. Он рассказал, что в Гаграх, где он был, на улице огромная картина «Утро родины» (Сталин среди полей*) освещается прожекторами — и рядом памятник Сталину; из Турции на грузинском языке передается по радио нечто вроде «БиБиСи для бедных», эта передача начинается пением грузинского национального гимна, а кончается гимном в честь Берии. Изо всех раскрытых окон раздается голос радио:
«Слава Берии, Берии, Берии!»
Очень подробно рассказал Федин о своем выступлении у Фур- цевой. Говорил о романе: Кирилл Извеков в 1937 г. по ложному навету пострадал и в результате очутился в Туле, на пониженной должности. Цветухин окажется в Бресте и т. д. Но я слушал его сквозь душевную муку. Для успокоения стал читать переписку Победоносцева с Александром III*. Потрясающее по своей тупости письмо Д. Щеглова, бывшего товарища Добролюбова, который превратился в фанатика-черносотенца, вызывающего гадливость даже в других черносотенцах. Чичерина записка и письма Сиона — и дело Катакази — и процесс первомартовцев — интереснейшая, но совершенно неизвестная книга. Пытаюсь писать о Блоке, но все валится из рук.
6/I. У меня есть особый способ лечиться от тоски и тревоги: созвать к себе детей и провести с ними часов пять, шесть, семь. Чтобы забыться от моей истории с «Чеховым», я созвал к себе Сережу, Варю (внучку Федина), Иру (дочь Кассиля), Машу и Веру (Таниных детей) — и стал играть с ними в разные игры. К семи часам они очень утомили меня — но сердце отдохнуло, и я отправился спать, чувствуя блаженное спокойствие. И вдруг снизу голос: «Письмо от М. О. Алигер»*, и — сна моего как не бывало. Укол в самое сердце. Я вскочил и стал бегать по комнате. Все мои усилия забыться сразу пошли насмарку; промаявшись до двух часов, я
1957 оболванил себя нембуталом, и вот теперь все мое ут
ро пошло насмарку. Как жестоки все эти люди: Ата- ров и Маргарита. Каждый день они пилят меня деревянными пилами — вместо того, чтобы понять, что же делается со мной. Они, небось, и спят, и работают, а я превращаюсь в калеку — и вся эта история стоит мне год жизни по меньшей мере.
